вытаскивали наганы офицеры, а из дверей казармы выскакивал караул.
Он двинулся вперед со всей всколыхнувшейся шеренгой. Сухо и одиноко щелкнул один, затем другой пистолетный выстрел, кто-то громко закричал, потом все смешалось... Прибежал Сенька и схватил Артема за рукав.
— Пусти, — рванулся Артем. — За все отплачу...
— Голову не теряй! — крикнул Сенька.
Строй полка окончательно смешался, солдаты бросились к офицерам и стали их разоружать. Раздавались пистолетные и винтовочные выстрелы. Двор гудел от криков разъяренных людей, команд офицеров и унтеров, которых уже никто не слушался...
В тот же день разоруженных и изрядно помятых в схватке с солдатами офицеров изгнали из полка. На собрании избрали старшо́го: все дружно проголосовали за хорошо известного в полку пожилого, имевшего много ранений опытного солдата по фамилии Цветов. Он сперва отказывался, но собрание с этим не посчиталось.
— Брось, батя! — сказали ему. — Грудь у тебя в крестах, борода отличительная — значит, старшо́й и есть!
Началось!
Когда в казарму пришел Щербатов, старшо́й встретил его сам и проводил на верхний этаж. Там солдаты уже ждали кого-нибудь из большевиков, нетерпеливо поглядывая в окна. Отсюда просматривались не только двор, но и улица. Если появятся карательные войска, обстреливать их будет удобно...
Поднимаясь по лестнице, Цветов не удержался и спросил гостя про землю: как с ней будет, если царя скинут? Щербатов пошутил:
— Погоди, Цветов, не всё сразу. Сначала царя убрать надо, а там никто из вас не останется в обиде. Сами делить землю будете.
Артем едва успел поздороваться с Щербатовым — он был назначен в караул — и, грохоча по ступенькам коваными сапогами, сбежал вниз, досадуя, что не сможет побывать на митинге.
Вместе с двумя солдатами он встал у ворот. Трое караульных на одном посту никого не могли удивить: время было тревожное. Старшо́й распорядился никого не впускать и не выпускать.
По улице уже шли люди, заполнив ее до краев. Они пели революционные песни:
А деспот пирует в роскошном дворце,
Тревогу вином заливая.
Но грозные буквы давно на стене
Уж чертит рука роковая!
Настанет пора — и проснется народ...
Вдруг сверху, с третьего этажа казармы, грохнул винтовочный залп: люди, дрогнув, остановились. Но никто не упал. Артем, недоуменно подняв голову, увидел высунувшиеся из форточек стволы винтовок, торчащие в небо. Тогда, сам направив винтовку вверх, он начал стрелять и, сдернув папаху, радостно закричал:
— Ура-а-а-а!
Караульные широко распахнули ворота. Поток рабочих заполнил казарменный двор. Чьи-то сильные руки подняли Артема и начали качать. Чтобы ненароком не задеть кого-нибудь штыком, он должен был высоко поднять винтовку. Когда его опустили на землю, то оказался в самой середке толпы. Пожилая работница, закутанная платком, вдруг обняла его и поцеловала в щеку холодными губами. Женщина плакала и, всхлипывая, говорила:
— Теперь солдаты за нас. Родные вы мои...
Кто-то хлопал Артема по спине, кричал: «Спасибо! Спасибо!» Насмешливый девичий голос произнес над самым ухом:
— Да ведь он еще совсем мальчишка!
Артем обернулся. Сзади стояла рослая девушка в ватнике, и первое, что он увидел, были смеющиеся, удивительно ясные голубые глаза. Но они скоро забылись, так много было в этот день ясных голубых глаз вокруг него...
Скоро толпа вынесла Артема за ворота казармы, понесла по Сампсониевскому проспекту к Литейному мосту. Широкий проспект был виден с моста во всю его длину. Повсюду колыхались людские головы, и он понял: «Началось!»
— Да, началось, — как бы отгадав его мысли, торжественно сказал Щербатов, когда они встретились в толпе. — Теперь не остановишь. С праздником тебя, Артемка!
Они обнялись. Красные флаги, знамена распустились над ними, словно паруса. Люди шли в сторону Невского.
Вместе со Щербатовым они вышли на проспект и примкнули к демонстрантам. «...То крылом волны касаясь, то стрелой взмывая к тучам, он кричит... и тучи слышат радость... радость...» — вспоминал Артем строки из книжки, которую давал ему читать Рогожин.
Какими-то своими путями на Литейный проспект проникли колонны из-за Нарвской заставы. Чувство, владевшее Артемом, несло его вперед. Он хотел одного — действовать.
— Ну как? — Щербатов обнял парня за плечи и притянул к себе... — То-то!
В этих словах звучала гордость, словно все, что происходило вокруг, было его личной заслугой.
На Невском колонны сворачивали влево, к Знаменской площади. Возле Аничкова моста проспект был перекрыт: стоял эскадрон казаков. Похоже, что его только что пригнали сюда: от разгоряченных лошадей шел густой, клубящийся в февральском воздухе пар. Кто-то рядом с Артемом тревожно сказал:
— Неужели посмеют?
— Еще как! — воскликнул Щербатов. — Забыли девятое января?
— Не забудешь такое...
Донеслось протяжное: «Эскадрон!» — и кони сорвались с места. Демонстранты шарахнулись к домам, открывая казакам широкий проход.
Всадники, хмурые, не глядя по сторонам, тяжело проскакали по проходу.
На Знаменской площади шел митинг. Ветер налетал порывами, и до Артема доносились лишь отдельные слова.
— Про что говорят? — спросил Артема усталый, с ввалившимися щеками человек, стоявший рядом.
— Кажется, про войну. Плохо слышно.
О чем другом мог говорить оратор — маленькая фигурка, поднявшаяся над толпой, — как не о войне! О ней думали все. От нее шли все беды. «Нас... до победного... — слышал Артем. — А... хлеба... мира».
— Ну, Клевцов, бывай. Вечером увидимся. Мне надо по делу, — сказал вдруг Щербатов и стал пробираться в сторону. Скоро он исчез в толпе.
Из-за Балабинской гостиницы вырвались какие-то конные.
Толпа дрогнула. Раздался громкий, протяжный крик:
— По-ли-и-и-ци-я!
В воздухе тускло блеснули шашки конников. Артем увидел, как над людской массой качнулось красное знамя. Вокруг знамени завязалась борьба. Полицейских стаскивали с лошадей... Замелькали шашки... Хлестнуло несколько выстрелов...
И в это время Артем увидел девушку, ту самую, голубоглазую, которая сказала о нем: «Совсем еще мальчишка». Она пробиралась в толпе, стремясь подойти поближе к полицейским; а тех уже избивали демонстранты; среди них, как показалось Артему, мелькнуло лицо и Щербатова...
Он рванулся вперед за серым платком девушки, чтобы остановить ее, предостеречь от опасности, но она уже скрылась. Подняв перед собой винтовку, Артем щелкнул затвором, поймал в прорезь мушки серую фигурку на коне и нажал на спусковой крючок. Мимо. Он выстрелил еще раз, и полицейский тяжело рухнул с лошади... Сзади пронзительный женский голос крикнул:
— Да стреляй ты еще... Стреляй!..
Артем поискал глазами кричавшую женщину и,
