подражая взрослым, чем из желания. Но сейчас ему и впрямь захотелось покурить. И он сказал как можно солиднее:
— Так ведь не маленький...
Ахая и качая головой, старушка отправилась в комнаты.
Вернулась она в кухню с Рогожиным. Дмитрий Александрович мало изменился. Лицо его было все таким же гладким, спокойным, только в глазах появилась какая-то новая искорка, придававшая им более живой, чем обычно, блеск. Сдержанно улыбаясь, он снял свое пенсне и, протерев, снова надел его, потом протянул гостю руку:
— A-а, вот ты где, пропащий!.. Всё в солдатском... Куда же ты исчез? Говорил я тебе, Надежда, что отпускать его нельзя было.
— Ну, разве такого удержишь, — махнув рукой, сказала старая няня.
— Все некогда было, Дмитрий Александрович.
— Скажи, пожалуйста, какой занятой стал. Ты отца своего нашел?
— Нет, Дмитрий Александрович.
— Ничего, теперь найдешь. Скоро, надо думать, вернется... Все вернутся. Пойдем ко мне.
Он увел Артема из кухни и у двери в кабинет слегка подтолкнул:
— Входи, входи.
Артем нерешительно вошел. У стола стоял и курил папиросу молодой офицер. Он обернулся на стук двери.
Рогожин сказал Артему:
— Прошу любить и жаловать, друг мой — Володя Зимин. Недавно прибыл с фронта... Вот об этом юноше я тебе, Володя, и рассказывал.
Рогожин, взяв подростка за плечо, подвел его к офицеру. Прапорщик Зимин улыбнулся и протянул солдату руку:
— Здравствуй. Ты что, в запасном полку?
— Да.
— Что у вас там делается?
Артем, поглядев на Рогожина, замялся, но, доверившись открытому взгляду Зимина, сказал:
— У нас, как всюду... Офицеров которых убили, а которых прогнали.
— Кого убили? — нахмурился Зимин.
— Самых зверей.
— А на Знаменской был? Там, говорят, с полицией дрались?
— Да. Они стреляли. Ну и мы тоже.
Рогожин, нервно передернув плечами, отошел к окну.
— Начинается! Опять кровь... Я больше всего боялся этого. Опять сироты, вдовы... Свои своих убивают. Чудовищно. И это — светлая революция! Очищение!
— Нет, возмездие, — перебил его Зимин.
— Ну да, возмездие! Поверь, мне не жалко царя и его семейку, но боюсь всероссийского безумия. В конце концов у меня тоже золотые погоны, и дворянский титул, и даже поместье. Не пойми меня неверно: мне не жаль ни титула, ни поместья. Мне тяжело, что есть пропасть между нами и ими, через которую нам не перешагнуть. Ты скажешь, что ты перешагнул? Не обижайся, друг Володя, но ведь...
— Ты хочешь сказать, что я не дворянин, а отец у меня — инженер, и только. И никаких традиций. И что я большевик...
Они, должно быть, продолжали спор, который прервали с приходом Артема. Сейчас они словно забыли, что здесь есть третий.
— Вот ты весь в этом, Митенька, — запальчиво продолжал Зимин. — И все твои шатания-болтания здесь. Ах, кровь проливают! А сколько лет — да что лет — веков! — цари проливали народную кровь? И город-то наш на крови построен! Забыл? Тогда вспомни девятое января. Дворцовую площадь царь чьей кровью полил?
— Помню. Как не помнить...
Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего,
Мы, дети страшных лет России,
Забыть не в силах ничего.
Не в силах забыть. Понял?
Зимин вскочил со стула, прошелся по кабинету:
— Блока и я люблю, Митя. Замечательные стихи пишет! Вот кто чувствует Россию — Блок. А все же — мистик.
— Блок — поэт божьей милостью.
— И все же...
Рогожин криво усмехнулся:
— Вот видишь — и здесь мы с тобой расходимся...
Зимин промолчал. Потом повернулся к Артему:
— Ты в полк? Пошли вместе. Я провожу тебя через мост.
Надевая в прихожей шинель, Зимин негромко сказал Рогожину:
— Так ты все-таки подумай! Революция только начинается... Подумай обо всем, Митенька.
Рогожин молчал.
Надежда Андреевна помогла Артему застегнуть шинель, оправила сзади складки; перекрестив сироту, встала в уголок, скорбным взглядом проводила к двери...
В полку было безлюдно. Внизу, пригревшись возле печки, дремал Сенька. Артем толкнул товарища, и тот сразу раскрыл глаза, потянулся, точь-в-точь как кошка, и сказал, зевая:
— А-и-и-и жрать охота! У тебя ничего нет?
— Как это нет!
Выворачивая карман, Артемка вытащил кусок хлеба, разломал его и бо́льшую половину протянул другу. Семен жадно откусил и стал жевать.
— Вот спасибо! Молодец! — Он подозрительно взглянул на Артема. — А ты откуда его взял? Вроде, хлеб не солдатский.
— Ешь, ешь, — успокоил его Артем. — Я в доме одном богатом был. Ну, у Рогожина.
— Это офицерик-то твой? А я думал — его прикончили!
Медленно, с наслаждением жуя хлеб, Сеня бросал на друга многозначительные взгляды, а когда кончил есть, взял его под руку и отвел в угол комнаты. Оглянувшись по сторонам, тихо сказал:
— Хочешь знать важную новость? Писарь мне проболтался: наш полк хотят на фронт угнать. Я подумал сначала — врет, но вроде бы нет. Чтобы проверить его, я сказал: не может, мол, того быть. А он мне: «Сам приказ читал». Видишь... А ты говоришь: революция, революция! Если революция, то почему войну не кончают?
Артем не знал, что ответить товарищу. И в самом деле: зачем понадобилось посылать запасной полк на фронт? Все хотят мира, а новые правители продолжают вести войну.
Артем нагнулся к товарищу:
— Знаешь что? Надо сообщить об этом в комитет. Там разберутся. Как думаешь?
— Ага. Комитет разберется.
* * *
В один из мартовских дней Артема вызвали в дежурку к телефону. Взволнованный прибежал он туда. До сих пор ему не приходилось самому разговаривать по телефону. А тут вдруг вызов!
— Ты чего мешкаешь? — набросился на него дежурный. — Тебя из комитета требуют. Поторапливайся!
— Какого комитета? — удивился Артем.
— Почем я знаю! — озлился дежурный. — Объясняй тут! Сказано, позвать Клевцова — и всё!
Клевцов подошел к телефону, робко взял трубку, услышал короткое:
— Клевцов?
— Так точно!
— Артем Клевцов?
— Так точно!
— Тебе надо явиться немедленно в Петроградский комитет. Не знаешь где? На Петроградской стороне...
Артем отправился. С ним пошел и Сенька. Они вместе вышли за ворота и свернули на набережную, занесенную снегом. К заводу шла смена, и Артем пристально вглядывался в серые, угрюмые лица рабочих.
— А чего им радоваться-то, — сказал Сенька, как бы отвечая другу на невысказанный вопрос.
