сладко было?..
— Что уж хорошего!.. А ты, я вижу, все такой же. Думал, за это время ты на Невском ресторан успел выстроить. А тут — все то же. Смотри, и граммофон нетронутый стоит...
Хозяин рассмеялся мелким смешком.
— Какое там! Не те времена. Не до жиру — быть бы живу.
— Времена неплохие, напрасно хаешь... И еще лучше будут!
Они сели за столик. Сидевший неподалеку человек в кепке, увидев их, приветственно вскинул руку:
— Василию Николаевичу! С приездом!
— Здравствуй, Фаддеич! Как живешь?
— С божьей помощью и хозяйскими милостями.
— Неважно, значит... Ну, а дочку выдал замуж?
— А как же! Скоро внучек будет... А это с тобой не сын ли?
— Сын.
— Хорошо. Поздравляю!
— Спасибо, дорогой... Ну, Артем, — обратился Клевцов к сыну, — что есть будем? Вижу, застеснялся чего-то. Дорого? Думаешь, как бы отца в расход не ввести? Выбирай, чего хочешь. На первое время деньги найдутся. Что их, керенки, в кармане прятать.
Они взяли селянки, заказали по стакану хорошего вина.
Вокруг шумел народ. Посетителей было много («Верно, сегодня — получка», — подумал Артемка) — большей частью рабочие с ближайших заводов.
— Эй, хозяин! — крикнул кто-то из глубины зала. — Давай музыку!
Буфетчик подбежал к граммофону, стоявшему недалеко от стойки на покрытом бархатной скатертью столике. Захрипела пластинка, по залу разнесся глухой голос:
Вот вспыхнуло утро, румянятся воды,
Над озером быстрая чайка летит.
В ней много простора, в ней много свободы,
У чайки луч солнца крыло серебрит...
Артема кто-то тронул за плечо. Он обернулся — за его стулом стоял Лапшин и улыбался во весь рот.
— Ну, солдат, нашел отца?
Лапшин обнял вскочившего со стула Артема, крепко тряхнул руку отца. Он уже раньше виделся с Клевцовым.
— Откуда ты взялся, старик? — спросил Василий Николаевич.
— Сидел я с приятелем. Вижу, вы меня не хотите замечать, вот и решил навестить... — Лапшин рассмеялся.
Клевцов придвинул для него стул.
— Садись с нами, друг! — Он подозвал официанта: — Еще одну селянку и порцию вина, да скорей...
Когда все было принесено, выпили и принялись за еду. Аккуратно брали скупо нарезанный тонкими ломтиками хлеб.
— Слушай, Василий, — заговорил первым Лапшин, — не успел я тебе сразу сказать об этом... Надо нам Артемку из полка забрать. Хватит ему в солдатах околачиваться.
Клевцов одобрительно кивнул головой и посмотрел на сына.
— Верно. Надо тебе, Артем, о специальности подумать. Да и незачем тебе было надевать шинель...
Артемка вспыхнул:
— А разве я хотел уходить с завода! Вот и дядя Саша подтвердит.
Он рассказал отцу историю с управляющим. Клевцов с большим вниманием выслушал рассказ, сочувственно усмехнулся:
— Я и не знал про твои геройства... А где теперь этот управляющий?
Лапшин поднес ко рту развернутую ладонь и, сложив губы трубочкой, сильно дунул на нее.
— Вот где.
— Понял. Вместе с Николашкой отправился, как говорят, на свалку истории. Ну, а как его заместитель?
— Тот совсем по-другому держится. Шпиков не приглашает, а все же себе на уме.
— Значит, я на завод вернуться могу! — обрадованно воскликнул Артем.
— Конечно. И даже должен. Зря, что ли, я тебя обучал своему ремеслу... Ты знаешь, что такое фрезеровщик?
Клевцов-старший улыбнулся:
— Знаем, Саша, знаем...
Он предвидел, что Лапшин, попав на своего любимого конька, по обыкновению начнет сейчас безудержно расхваливать свою профессию.
Так оно и случилось.
— Человек должен иметь профессию, — заговорил дядя Саша, обращаясь больше к Артемке, чем к отцу. — А что такое солдат? Пиф-паф — только это и знает. А вот фрезеровщик — это мастер, это не всякий сумеет, это тебе не «левой-правой». Тут учиться надо, руки нужны!.. Артистом нужно быть.
— Профессия у тебя хорошая, Лапшин, да и все профессии хорошие... — сказал Василий Николаевич. — А все же солдат ты недооцениваешь. Солдаты разные бывают, и стреляют они по-разному...
— Может, ты и прав, — хмуро сказал рабочий, недовольный тем, что его перебили, — а все же лучше бы солдат совсем не было.
Отец поднялся со стула:
— Нам пора... Пойдем, Артемка, нам с тобой поговорить есть о чем... Спасибо, Саша, за совет, скоро увидимся.
— Сделаем из Артемки человека! — уверенно сказал Лапшин, хлопнув своего ученика по плечу. — Приходи ко мне, всегда приму!..
Клевцов и Артем пошли к выходу, стали одеваться.
Их догонял гнусавый голос разбитого трактирного граммофона:
...Спасайте, не спасайте,
Мне жизнь недорога,
Любила молодого,
Такого подлеца.
Ответственное дело
С этого дня у Артемки началась новая жизнь. Все вокруг него как бы обновилось, краски стали ярче, голоса — звучнее. Сам он тоже изменился, чаще стал смеяться, тверже, увереннее ступать по земле. Окружающие сразу же заметили в нем перемену и понимающе улыбались. Сенька как-то спросил, нахмурясь:
— Ты что это ходишь, словно жениться собираешься?
— Да что ты, — смутился Артемка. — Откуда взял?..
Подумав, он добавил:
— Ты приходи ко мне. Я батьке про тебя рассказал. Придешь?
Сенька мотнул головой:
— Не могу. Занят я. Делов вот столько, — и провел ладонью по горлу.
Артем не мог понять, что происходит с другом; самому ему было не разобраться, и он решил спросить об этом батю.
Отец был сильно занят большой работой в «военке» — военной организации партии. Встречались они главным образом вечерами, в комнате отца на Лесном.
Когда приходил сын, Василий Николаевич ставил взятый у хозяйки напрокат самовар, и начинался за чайком длинный разговор о пережитом за эти годы разлуки, о политических событиях и партийных делах.
— А с кем это ты все ходишь? Рыжий такой, щуплый солдатик... — спросил сына Клевцов.
— Да это Сенька, дружок мой. — И Артем рассказал отцу про свое знакомство в Вологде с пареньком-газетчиком и как они вздумали поехать на фронт.
— Вот ты какой вояка, а я и не знал! — Клевцов рассмеялся.
— Было такое, сейчас даже странно подумать... И вот, представь себе, с тех пор, как ты вернулся, Сеньке как будто вожжа под хвост попала — все хмурится и прийти сюда отказался...
Василий Николаевич помрачнел и положил сыну на плечо руку:
— А не
