него на языке все утро:
– Ну и как тебе розовый сахарок? По вкусу пришелся?
От такого вопроса Ральф остановился как вкопанный. Подумал и ответил, с трудом двигая поврежденной губой:
– Еще как по вкусу!
Ян Черут восторженно хихикнул и обхватил себя руками.
– Вот что я скажу тебе, парень. Твой папаша мне как родной, мы с ним столько лет вместе, что я со счету сбился. Ты отца слушай, он дело говорит – почти всегда. Но лично я в жизни не упустил случая полакомиться сладким пирожком – хоть старуха, хоть молодуха, уродливая, как обезьяна, или такая красотка, что сердце разрывается. Каждый раз, когда мне это предлагали, и множество раз, когда не предлагали, старина Ян Черут свое брал.
– И благополучно остался в живых, – подвел итог Ральф.
– Да без этого я бы подох!
Ральф снова зашагал вперед.
– Надеюсь, Базо выставит Инкосикази в следующее воскресенье. К тому времени мне позарез будут нужны десять гиней.
Луна висела низко над горизонтом, затмевая бледные звезды. Хотя до полнолуния еще оставалось несколько дней, на веранде было достаточно светло, чтобы читать, – возле любимого стула Зуги валялась развернутая газета «Даймонд филдс эдвертайзер». В тишине слышалось лишь отдаленное тявканье – ошалевшая собака лаяла на луну – да шелестели крыльями летучие мыши, которые носились высоко в небе или влетали на веранду за своей добычей – мотыльками.
Входную дверь оставили распахнутой настежь, пропуская свежий ночной воздух в дом. Джордан потихоньку выбрался на веранду. Он был босиком, в ночной рубашке, которая досталась от Зуги и свисала до самых колен. В дальнем конце веранды возвышалась статуя каменного сокола, перед которой и остановился Джордан. Косые лунные лучи падали сбоку, и птицу наполовину скрывала непроглядная, загадочная темнота. Глиняный пол холодил босые ступни, но мальчик дрожал не только от холода.
Джордан воровато оглянулся: в предрассветный час лагерь Зуги спал глубоким сном.
Растрепанные со сна кудри мальчика светились под луной, будто нимб, а глаза оставались в тени, точно пустые глазницы черепа. Всю ночь Джордан не сомкнул глаз, лежа на узкой постели и прислушиваясь, как тяжело дышит брат через распухший нос. От недосыпания голова слегка кружилась, окружающие предметы выглядели какими-то призрачными.
Мальчик развернул обрывок газеты, спрятанный с вечера под подушку. Положив пригоршню риса и ломтик жареной баранины у подножия статуи, он отступил назад и снова оглянулся: никого. Джордан встал на колени, прижимая к груди книгу, и склонил голову.
На синем кожаном переплете золотилась тисненая надпись: «Религии американских индейцев».
– Приветствую тебя, Великий канюк, – прошептал Джордан, крепко зажмурившись.
«Индейское племя акагчемем, проживающее в Калифорнии, поклоняется Великому канюку». Книга, которую мальчик прижимал к груди, стала для него бесценным сокровищем. Правда, вспоминать, как она попала к нему в руки, не хотелось: он никогда в жизни ничего не крал, а за этот грех вымолил у богини прощение.
«Великий канюк когда-то был женщиной, молодой и прекрасной, которая убежала в горы, где бог Чинигчинич превратил ее в птицу».
Джордан абсолютно точно знал, кого описывают эти строки: мать была молодой и прекрасной женщиной, которая убежала на Черную гору смерти, оставив его здесь.
Открыв книгу, мальчик склонился над страницей. В темноте мелкий шрифт не разобрать, но обращение к богине Джордан знал наизусть.
– Зачем ты убежала? – прошептал он. – Здесь тебе было бы лучше. Мы так любили тебя! Лучше бы ты осталась с нами вместо того, чтобы превратиться в канюка. Если принести тебе в дар рис и мясо, может быть, ты вернешься к нам? Посмотри на наши подношения, о Великий канюк!
Подул приятный утренний ветерок – ветка деревца верблюжьей колючки зашуршала по крыше, теплый воздух мягко взъерошил волосы.
Джордан еще крепче зажмурился, по коже побежали мурашки восторга. Богиня разными способами проявляла свое присутствие – впервые она пришла как теплый ветерок.
– О Великий канюк, я не хочу возиться в грязи, как Ральф. Не хочу нюхать корыто, в котором барахтались тысячи свиней. Не хочу сойти с ума, не хочу, чтобы зубы сгнили и выпали, – горячо шептал мальчик. Из-под зажмуренных век потекли слезы. – Пожалуйста, спаси меня, о Великий канюк! – молил Джордан, изливая перед статуей священной женщины весь свой ужас и отвращение. – Они били друг друга, и кровь… столько крови…
Наконец он умолк, дрожа всем телом, поднялся на ноги и впервые посмотрел прямо на изваяние. Идол слепо уставился на него, но Джордан склонил золотистую головку набок, словно прислушиваясь. Его белая кожа сияла в лунном свете.
Крепко прижимая к себе книгу, мальчик осторожно двинулся вдоль веранды. Едва он отошел подальше, из теней рванулись покрытые шерсткой тельца: негромко попискивая, летучие мыши стали драться за угощение.
Джордан открыл дверь кухни – в ноздри ударил запах дыма, специй и карболового мыла. Нагнувшись над закопченной железной печкой, мальчик раздул угли, и они засветились красноватым светом. Джордан просунул сквозь решетку длинный вощеный фитиль и поднес его к углям – на кончике фитиля вспыхнул голубоватый огонек. Прикрывая пламя рукой, Джордан осторожно пронес его через кухню и зажег огарок свечи, воткнутый в горлышко бутылки из-под шампанского. Он погасил фитиль, поставил свечу на чисто выскобленный стол и сделал шаг назад.
Постояв несколько секунд в нерешительности, мальчик задрал до самых плеч подол выцветшей, заштопанной рубахи и посмотрел на себя – детский жирок сошел, впадинка пупка темнела посреди гладкого, подтянутого живота, стройные ноги переходили в крепкие, как незрелые яблоки, ягодицы. Кожа была гладкой и безволосой, не считая золотистого пушка между ног. Волоски, пока еще слишком редкие, чтобы виться, походили на тонкие шелковые ниточки в коконе шелкопряда. Посреди паутины волос свисал вялый пенис. За последние месяцы он невероятно вырос, и Джордан с ужасом представлял себе день, когда эта штука станет толщиной с руку – постыдное и тяжелое бремя, которое придется носить всю жизнь.
Сейчас пенис выглядел мягким, белым и невинным, но по утрам становился горячим и твердым, как кость, пульсируя сладкой, греховной болью. Хуже того, в последние недели он раздувался и твердел в самые неожиданные моменты: за обеденным столом, когда напротив сидел отец; в классе, когда новая учительница склонилась
