от той роли, в которой оказался – роли художника, нажившегося на дешевой поделке. Не сказать чтобы продался с потрохами, но ведь и не отвернулся. Я подумал о своем столярном ремесле и о том, почему им занимаюсь. Как писатель, я инстинктивно стремлюсь выйти за рамки формы – это позволяет мне убедиться в ее наличии. Тут есть ирония, которую не так-то легко выразить, тем более обосновать. А древесина имеет структуру, запах, вес. Она реальнее слова. Древесина проста. Да, черт возьми: стол это всего лишь стол и ничего больше.
* * *
Не хотелось становиться частью людского потока, стекавшего по наклонному тоннелю на станцию красной ветки. Я немного прошелся, наблюдая за темнеющим небом, потом начал накрапывать дождь. После жары это было даже приятно, но потом полило сильнее. Дойдя до Нью-Йорк-авеню, я попытался поймать такси. Мимо проехали три или четыре свободных, и я вспомнил старую шутку: если двое черных захотят поймать в Вашингтоне такси, значит, они точно пойдут пешком. Я снова поднял руку, и на этот раз машина остановилась – наверняка только потому, что рядом с водителем-эфиопом сидел его друг, тоже эфиоп, и им было не так страшно. Оба оглянулись на меня, когда я назвал адрес, и один спросил: “Ты из Эфиопии?”, а другой сказал: “По виду из Эфиопии”. Я сказал: “Нет, я из Вашингтопии”. Закрыл глаза и задремал.
* * *
В наш дом на игру в бридж съезжались подруги матери. Вошла миссис Джонсон, вдова Лайонела Джонсона, владельца похоронного дома, и тут же принялась сюсюкать со мной, как будто мне десять: “О-о, маленький Монкси, ты у нас прямо атлет”. Ее сопровождала дочь примерно моего возраста. Она несла за матерью ридикюль и выглядела бесконечно уставшей – мне казалось, что я тоже так выгляжу. “Это моя дочь Элоиза”, – сказала миссис Джонсон. Затем она увидела мать и велела нам пойти побегать.
Приехали остальные, и вскоре за двумя карточными столами сидели восемь престарелых дам. У всех был артрит, из-за чего ни одна не могла перетасовать колоду, и все страдали деменцией, из-за чего ни одна не могла припомнить, кому была сдана последняя карта. А в гостиной восемь детей (всем примерно по сорок) сидели вокруг стола, держа в руках ридикюли, накидки и зонтики. Мы переглянулись и дружно сочли, что этого достаточно для выражения сочувствия. Затем закрыли глаза, чтобы немного вздремнуть.
* * *
– Слышь, ты, из Вашингтопии, – сказал водитель, – приехали.
Я расплатился и, зевая, побрел по дорожке к дому. На крыльце сидела Лоррейн.
– Дождичком наслаждаешься? – спросил я.
Она мотнула головой и посмотрела на дверь.
– Что случилось?
– Ее спросите.
– Мама в порядке? – В этот момент за узким оконцем у двери что-то зашуршало. Повернувшись, я увидел, что мать отодвинула занавеску и выглядывает наружу полубезумным взглядом. Потом раз – и отпрянула. – Что происходит?
– Она закрыла дверь на ключ и на засов, – сказала Лоррейн.
Если на засов, то мой ключ не поможет.
– А почему она тебя не пускает? – спросил я.
– Не узнает.
Я подошел к оконцу и постучал. Лицо матери (во всяком случае, нечто, похожее на ее обезумевшее лицо) снова мелькнуло за стеклом. Я заговорил с ней: “Мама, это я, Монк”.
– Прочь, – прошипела она. – Нам ничего не надо.
Я оглянулся на Лоррейн. Она пожала плечами.
– Мама, – сказал я, – пожалуйста, отопри.
Она опустила занавеску и опять исчезла.
Под дождем я вышел во двор, отошел от дома и присмотрелся к навесной крыше над крыльцом под окнами второго этажа. Кажется, в кабинете отца у окна сломана защелка.
Я полез наверх, а Лоррейн наблюдала с крыльца, так и не сдвинувшись с места. Кора у лагерстремии была скользкой, да и возраст напомнил о себе, когда я переваливался всей тушей на крышу. Я открыл окно и протиснулся внутрь, сбив стопку книг с подоконника. Поднял глаза и увидел мать.
Она сказала:
– Монкси, там кто-то стоит у двери и никак не уходит. – В руке у нее был пистолет тридцать второго калибра, который отец держал в прикроватной тумбочке. Она направила пистолет на меня и сказала: – Он может тебе понадобиться.
Я медленно подошел к ней, не сводя глаз с дрожащих пальцев, вцепившихся в рукоятку. Отвел от себя дуло и вынул у нее из рук пистолет.
– Я с ним разберусь, мама. Пойди к себе и приляг.
Я провожал ее взглядом, пока она не скрылась в своей спальне. Потом проверил пистолет: он был заряжен.
* * *
Я отвез мать к врачу. Он сделал рентген грудной клетки и сказал, что у нее нет никакой легочной инфекции. Сделал КТ и сказал, что инсульта не было и что признаков атрофии мозга не видит. Дефицита витамина В12 тоже нет. Его насторожило лишь наличие амилоидных бляшек. Он задал матери несколько вопросов, потом немного подождал и снова задал те же вопросы. Мать сказала:
– Я же только что вам на все ответила.
Когда мы остались одни, врач посмотрел мне в глаза.
– Да?
– Скорей всего, мы наблюдаем раннюю стадию болезни Альцгеймера. Это может быть следствием склероза артерий, плохого кровообращения, целого ряда других причин. Мы не знаем. Да это и неважно, потому что, если я прав, сделать все равно ничего нельзя.
– А затормозить?
Он повертел головой.
– Что вы рекомендуете?
– Пока все не так плохо. Но в любой момент может измениться. То, что она вас не узнала, говорит о довольно быстром развитии болезни. Рано или поздно вам придется поместить ее в специализированное учреждение.
– Я не смогу ухаживать за ней дома?
– Это будет очень тяжело. Одну оставлять нельзя: уйдет и потеряется. Или причинит себе вред: упадет или еще что-нибудь в этом роде. Или причинит вред другим: пожар устроит, дверь забудет закрыть.
Перед глазами возникла мать с пистолетом в руках.
– На более поздних стадиях ей станет трудно передвигаться. Изменится личность. Она постепенно утратит способность мыслить, понимать, говорить. Тут уже никак не обойтись без круглосуточного ухода, и вам как минимум придется нанимать профессиональную сиделку. – Он снова пристально посмотрел на меня. – Я говорю о том, к чему это придет через какое-то время. Возможно, через несколько лет. Трудно что-либо прогнозировать.
– То есть может и через неделю?
– Маловероятно, но исключать нельзя.
Я поблагодарил врача, забрал мать, и мы уехали.
* * *
Лоррейн укладывала мать спать. Я был в гараже и смотрел на почти доделанный прикроватный столик. Пригляделся к острым углам столешницы и представил, как, задев их, мать ушибет бедро.
