этом причиняет мне боль.
Пожалуйста, знай: я тебя бесконечно люблю и скучаю, но боюсь, не смогу больше поддерживать нашу переписку.
С любовью навеки,
Фиона
20 апреля
Мой дорогой Бен,
Уже недели две я не получаю от тебя писем. Надеюсь, у тебя все в порядке. Каждый раз, отправляя свое письмо, я боюсь, что ты приболел насморком или гриппом и почту из офиса заберет кто-нибудь из твоих домашних. Меня такой ужас охватывает при мысли, что могу создать тебе проблемы и неприятности.
Маме, увы, все хуже. Она перенесла еще несколько микроинсультов и совсем на себя не похожа. Я почти уверена, что она меня не узнает. Пишу об этом – и как будто легче становится, словно не со мной происходит, спасибо тебе за это. Мой брат взял на себя бóльшую часть хлопот, связанных с матерью, и буквально на глазах тает. Извел себя до изнеможения, и я переживаю, что мало помогаю ему. Я бы хотела, чтобы ты познакомился с Бобби, которого мы ласково зовем Боббалдуй. У него необыкновенно большое сердце. Он уговаривает меня поехать осенью в Штаты. Он, похоже, считает, что к тому времени мама уже умрет. Как подумаю о ее смерти – так плачу. А потом плачу от стыда: я ведь знаю, что смерть будет для нее лучшим исходом.
Что-то я разболталась. Надеюсь, ты и все твои в порядке. Вчера ночью то ли во сне, то ли просто пригрезилось, я вдруг увидела, как мы с тобой крадемся по Сеулу, точно преступники. Только когда нам приходилось скрываться или когда кто-то косо на нас смотрел, я вспоминала, что мы из разных миров.
Одним словом, я люблю тебя.
Твоя навеки,
Фиона
Миниатюрная книжка в кожаном переплете. “Сайлес Марнер” Джордж Элиот. Странная находка. В книжку вложен крошечный сухой цветок. Бело-розовый. Страницы, между которыми он вложен, как будто ничем особым не примечательны.
Еще три письма; по содержанию похожи на предыдущие, разве только мать умерла.
Обратный билет из Вашингтона до Пенн-стейшн со штампом 15 сентября 1955 года.
Квитанция из отеля “Алгонкин”, подтверждающая оплату номера за две ночи и три заказа на доставку еды и напитков в номер.
Спички-книжка армии США с надписью “Форпост свободы”.
18 сентября
Мой дорогой Бенджамин!
Я не верила, что когда-нибудь снова тебя увижу. И мог ли кто-нибудь знать, каким головокружительно захватывающим окажется то, что не представлялось возможным? Думаешь, совсем потеряла голову? А что, может, и потеряла. Родной мой, я была так счастлива тебя видеть. Еще одной такой встречи я, пожалуй, не переживу.
Прости за реакцию мужа моей сестры. Я не знала (откуда мне было знать?), что он расист. Судя по всему, расистов в вашей стране хватает. А я-то, наивная, думала, что это только безграмотные солдаты в Корее могли так на нас пялиться и отпускать свои грязные шуточки, что это следствие их необразованности и бескультурья. Я ошибалась. Даже представить не могу, как тяжело тебе среди этого жить.
До сих пор ясно вижу твою утреннюю улыбку. Твои темные руки на моей матово-белой груди. Ты тактично не стал над этим подтрунивать. Это был такой разительный и чудесный контраст. Мне было бесконечно хорошо с тобой, мой прекрасный любовник. Вспоминай меня по ночам, пожалуйста.
С неувядающей любовью,
Фиона
1 октября
Мой дорогой Бенджамин!
Я вернулась домой, где меня уже дожидалась твоя открытка. Увы, брат сообщил, что мама умерла. Странно: даже когда смерть ожидаема, боль от утраты ничуть не меньше. Но все же в глубине души у меня такое чувство, будто мое горе ненастоящее, и на самом деле я верю, что ее смерть к лучшему – прежде всего для нее самой. Наверное, так думать нормально, но говорить кому-нибудь тяжело. Вижу в этом еще одно подтверждение нашей близости.
Мне пора бежать. Скучаю и люблю.
Твоя на веки вечные,
Фиона
12 ноября
Дорогой Бен!
Ты даже представить не можешь, как много ты значишь для меня. Прости, что давно не писала. И как ни странно, даже, пожалуй, рада, что и ты не писал. То, о чем я должна сказать, и прекрасно, и мучительно тревожно. Бен, родной мой, я беременна. Мне ничего от тебя не надо, и, пожалуйста, знай: я не собираюсь усложнять тебе жизнь. Я больше не буду жить по этому адресу, и переадресацию писем оформлять не буду. Давай просто прекратим переписку, хорошо? Я слишком тебя люблю, чтобы рушить семью, которую ты так любишь. И я не хочу причинять тебе боль, хотя знаю, что именно это и делаю. В общем, не пиши больше – твои письма будет получать кто-то другой, а не я.
С вечной любовью,
Фиона
Открытка, отправленная из Чикаго, на штемпеле 2 июля 1956.
Девочка. Назвала Гретхен.
[без подписи]
* * *
Дорогая Гретхен,
Твоя мать – добрая, милая, дорогая моему сердцу женщина, но она совершила ошибку, удалив из моей жизни тебя и себя. Ты должна знать, что она сделала это, искренне полагая, что поступает правильно, нравственно. Я всегда знал, что она сильная женщина, но не предполагал, что настолько.
Я хочу передать тебе это письмо, но не знаю, где ты. Сестра твоей матери в Нью-Йорке не берет трубку, так что от нее помощи не дождешься. Открытка, извещающая меня о твоем рождении, судя по штемпелю, отправлена из Чикаго, но обратного адреса на ней нет.
Где бы ты ни была сейчас, знай: я люблю тебя и страдаю оттого, что не могу быть тебе отцом. У тебя двое братьев и сестра. Они ничего про тебя не знают, но уверен, что ты бы их полюбила. Они замечательные. Твоя мать тоже замечательная, так что выбора у тебя нет: ты станешь такой же. Я бы очень хотел услышать твой голос, увидеть твое лицо, фотографию, карандашный набросок. Надеюсь, глаза у тебя мамины. Как же я люблю эти глаза!
Наверное, я мог бы стыдиться своих отношений с твоей матерью, но мне не стыдно. Мне больно от того, что я не мог с ней жить, что все это держалось в глубокой тайне, а потому как бы не существовало. Когда я встретил ее, у меня была жена и двое детей, и, положа руку на сердце, я сразу должен был уйти к твоей маме, но не сделал этого. Но из-за того, что не ушел, у меня появился самый близкий тебе по возрасту брат, мой сын Телониус. Признаюсь, что из всей троицы
