он мой самый любимый.
Жаль, что некуда отправить это письмо. Что ты не узнаешь, как сильно тебя любит отец, как он по тебе скучает и как ему горько не знать, правша ты или левша, какого цвета у тебя волосы и сможешь ли ты его простить.
Подписи не было. Это все, что нашлось в коробке. Письмо сохранило интонацию отца, которую я никогда при его жизни не слышал – в ней была нежность, открытость. Мне и в голову не приходило, что у отца могла быть любовница и что из-за нее он мог поехать в Нью-Йорк. Я был уверен, что мать прочитала письма, но не знал когда. Она хотела, чтобы и я их прочитал, – в этом я тоже не сомневался. Как ни странно, неверность отца пробудила во мне еще большее сочувствие к нему, еще больший интерес. Даже подумав о матери и о том, каково ей пришлось, я не мог его осуждать, хотя и переживал за нее.
У меня есть другая сестра.
9
Я рос Эллисоном. Выглядел как Эллисон, говорил как Эллисон, подавал надежды как Эллисон, и как Эллисону мне был предначертан успех. В детстве люди на улице говорили мне, что их принимал на свет мой дед и что я похож на отца и его брата. Старший брат отца тоже был врачом и умер в пятьдесят лет. Ребенком мне нравилось быть Эллисоном, нравилось ощущать себя частью чего-то большего, чем я сам. Подростком я тяготился своей фамилией и тем, что во мне прежде всего видели одного из Эллисонов. Потом мне стало безразлично. А со временем и окружающим это стало безразлично. Вашингтон разросся, и все, кого мой дед принимал на свет, умерли. Деда по отцу я знал лишь по многочисленным рассказам. Одно из его прозвищ было “супердок” – с тех пор как однажды, возвращаясь с вызова, он сумел завести машину без аккумулятора и доехал на ней домой.
Мамина девичья фамилия – Паркер; ее семья жила на берегу Чесапикского залива, южнее того места, где мы проводили лето. Среди Паркеров было несколько фермеров, но большинство работало на тех или иных промышленных предприятиях. Братья и сестры матери были значительно старше и умерли раньше, чем я успел повзрослеть. От них мне достался целый рой двоюродных братьев и сестер, которых я никогда не видел и о которых ничего не слышал, – только знал, что они где-то существуют с именами вроде Жанел или Тайрел. Мать стала Эллисон. А Паркеров я видел лишь однажды ребенком, когда мы приехали в большой фермерский дом у залива. Они меня испугали. Своими размерами, резкими запахами, оглушительным смехом. Будь я постарше, они бы наверняка мне понравились, показались бы живыми и интересными, а так поразило лишь то, какие мы разные. Лиза, Билл и я слонялись по дому, который пах гарью, дымом и копотью. У затхлых стеганых одеял был запах мороженой моркови.
Судя по всему, мать стеснялась своей семьи. Она редко о ней говорила, хотя уверен, что родня по-прежнему считала ее своей. Она единственная из всех Паркеров поступила в университет, и образование, как это часто бывает, вбило между ними клин. Возможно, я ошибался, полагая, что мать не в состоянии понять мое ощущение инородности и обособленности. Думаю, большую часть жизни она чувствовала себя неуверенно, словно не вполне соответствовала ожиданиям. Подтвердить мою догадку мне нечем: не припомню ни одного случая, ни какой-либо привычки, ни оброненной фразы – ничего, что указывало бы на это. Ну, может быть, мельком брошенный взгляд, что-то в манере держаться (словно еще чуть-чуть – и съежится), которые я замечал, не отдавая себе в этом отчета.
Между матерью и отцом никогда не было особой близости. Они во всем были заодно, и мы, дети, натыкались на это единство и отскакивали от него, как от стены. Нежности на людях они друг к другу не проявляли, хотя совсем без прикосновений явно не обошлось, раз нас у них было трое. По правде сказать, эти отношения казались мне отстраненными, лишенными тепла. Из-за них я так и не научился ни с кем сближаться. Как было бы удобно оправдать мое неумение выстраивать отношения одним лишь этим. К роли жены и матери мать относилась как к служению – приятная, но все же обязанность. Отцом двигало чувство долга, и он исполнял этот долг по-солдатски четко и эффективно.
* * *
В гараже я смотрел на столик, превратившийся в табурет, причем не самый удачный, и думал, что, обнаружив эту коробку, мать, столько лет жившая с ощущением, будто она не вполне соответствует отцовским ожиданиям, наконец получила этому подтверждение. Дерево моего изделия оставалось все таким же прекрасным на ощупь и так же приятно пахло. Я хотел сделать вещь безопасной, а сделал непригодной. Скорее всего, мать обнаружила письма вскоре после смерти отца – он просил их сжечь, не читая. Но знал, конечно, что она прочтет. Во мне стала закипать злоба – глупое чувство, даже если человек жив. Потом я задумался, что разрушает сильнее: когда веришь, что зря чувствуешь себя не соответствующим ожиданиям, хотя на самом деле так оно и есть, или когда убеждаешься, что все это время чутье тебя не обманывало и страхи были оправданы. Не потому ли после смерти отца мать вдруг стала такой спокойной и собранной? Возможно, он понимал, что ей необходимо это прочесть. А сейчас ей было необходимо избавиться от амилоидных бляшек и притормозить атрофию мозга.
* * *
Юл честно старался скрыть свое ликование, но выходило из рук вон плохо. Он рассеянно поддакивал, когда я возмущался тем, что этот так называемый роман всерьез принимают за литературу, и я прямо слышал, как в уме он считает деньги. Всем своим видом он словно говорил мне: пора повзрослеть. Но вслух только и произнес:
– Речь идет об огромной сумме.
– Понимаю, Юл, – сказал я.
– Редактор хочет поговорить с мистером Ли про рукопись. Что ей сказать?
– Скажи: я ей позвоню. – Не получив ответа, я продолжил: – Скажи, что Стэгг Ли живет один, здесь – в столице. Что он всего два года как вышел из тюрьмы (по его выражению, “откинулся”), что все еще привыкает к жизни на воле. Скажи, что он боится слететь с катушек. Скажи, что говорить он будет только о книге: один личный вопрос – и он положит трубку.
– Ты уверен?
– Уверен.
– Ну, окей. Хотя не скрою, мне это кажется
