и посмотрел на эту незнакомую мне страну. Увиденное бросило меня в дрожь.
Здесь не было освещенных солнцем приветливых равнин и гладких холмов. Во всех направлениях, насколько я мог видеть, тянулись узкие долины и крутые горы, покрытые – да-да, все, – густым темным лесом до самого верха. Ни одна, даже самая маленькая равнина, не украшала эту угрюмую местность. Глядя на эту местность, я понял, почему племена с запада приходят на наши равнины и охотятся на наших бизонов. Какая ужасная досталась им земля! Я снова задрожал. Я очень не хотел туда спускаться.
Но я был должен. Снова я нашёл тропу, которая вначале спускалась зигзагами по поросшим кустами полкам, а потом уходила в густой лес. Следы моих двух лошадей на ней были настолько свежими, что было ясно, что до них совсем недалеко. Даже здесь, на спуске, враг вёл их шагом. Я пошёл быстрее и не останавливался, пока не спустился с горы и оказался на берегу большой быстрой реки. Там я сел и утолил жажду, потом открыл мешок и съел кусок пеммикана, который дала мне мать. Я очень устал и хотел спать, но не поддался этим чувствам. Враг был недалеко от меня, и, если сейчас я не поднажму и не догоню его, то никогда больше не увижу своих лошадей, пока не найду их в табунах лагеря, куда он идет,а это могло быть длинным путешествием по этой мрачной западной стране. Я снова напился из реки и продолжил путь.
Теперь я заметил, что здесь моих лошадей подгоняли и они некоторое расстояние скакали галопом, нигде не замедляясь, кроме крутых поворотов или мест, где лежало бревно.которое они не могли перескочить. Я начал терять надежду догнать их, но тем не менее продолжал бежать, думая, что, возможно, через некоторое время быстрой скачки враг решит, что достаточно много прошел и устроит привал. Он, также должен был отдыхать, хоть и не так сильно, как я, потому что он ехал верхом, пока я бежал, неся на себе немалый груз – мешок и оружие. Я продолжал путь, утро было жарким и безветренным, и мое сознание помутилось. Наконец, когда солнце было почти у меня над головой, я споткнулся о корень дерева, торчащего на тропе, упал и не смог встать. Я заполз в густой ивовый кустарник слева от тропы, который рос по берегу реки, и, не снимая со спины лука и мешка, вытянулся на боку и уснул.
Я проснулся, когда давно стемнело, и как же ругал я себя за то, что так долго спал! Пропала, безвозвратно пропала всякая возможность перехватить врага с моими лошадьми прежде, чем он доберётся до своего лагеря, где бы он не находился. Я сел и снял вещи со спины. Со стоном я поднялся на ноги – они болели и опухли так, что едва мог идти. Я пролез сквозь кустарник к берегу, разделся, вошёл в воду и долго в ней сидел, растирая икры и ступни, пока они не перестали болеть. Тогда я оделся и вернулся туда, где спал, съел немного пеммикана и снова лёг. Раз уж я не смог догнать врага, то решил преследовать его не торопясь. С моей стороны было весьма опрометчиво гнаться за ним. Ведь он мог бы свернуть с тропы, дождаться меня и добавить к украденным лошадям и мой скальп, засчитав на нём ку перед своими соплеменниками. Почему он так не сделал? Или потому что не думал, что его будут преследовать, или потому, что был трусом.
Когда я снова проснулся, настал день. Что-то было не так. Сначала я не понял, что именно, потом до меня дошло: стояла полная тишина. В нашей стране множество птиц будили нас своим пением и щебетанием, приветствуя восходящее солнце, которое окрашивало в розовый цвет верхушки вигвамов, мы просыпались и видели этот священный цвет, и были этому рады. Но здесь! Ни один птичий щебет не нарушал тишину мрачного леса! Правда, река не была тихой, но её голос был достаточно печальным – рокот то стихал, то повышался, и действовал еще более угнетающе, чем тишина леса. Чувствуя себя несчастным,я взял свои вещи и вошёл в реку, снова искупался и съел ещё немного пеммикана. Того, что оставалось, могло хватить мне еще на два-три раза, что было совершенно недостаточно для меня, ведь я был во вражеской стране. Я решил добыть немного мяса и зажарить его, чтобы унести с собой.
Я видел накануне вечером оленьи следы, а пока я спал, им стало больше, и иногда я замечал белый хвост оленя, убегавшего при моем приближении. Я совсем недалеко отошел, когда увидел прекрасного оленя на берегу реки, и решил, что, когда он напьется, то пойдет в мою сторону. Я прислонил ружьё к дереву, достал лук, наложил стрелу на тетиву и стал ждать. Он действительно подошёл ко мне. Я стоял неподвижно позади дерева, и когда он собирался пересечь тропу, я пустил стрелу ему в бок; он повернулся, побежал от меня, но упал и умер прямо на тропе. Я подбежал к нему, вынул стрелу и затащил его в кусты, а потом тщательно уничтожил все свои следы. Он был очень жирным. Я вырезал у него язык, рёбра и лучшие куски мяса и понёс их через узкую долину к подножию склона. Здесь было много дерева, которое было мне нужно – сухие стволы осин и берез. В чехле для лука у меня была палочка, а в мешке – дощечка для разжигания огня. Я вынул их, положил на доску сухую бересту, вставил конец палочки в углубление, обмотал её тетивой и стал вращать, и скоро от высокой температуры береста загорелась. Я переложил её на кучку сухих веток, и огонь разгорелся, давая при этом так мало дыма, что он не поднимался над вершинами деревьев. Я разместил мясо над огнем, зажарил его, съел язык, положил остальное в мешок и продолжил путь вниз по долине.
Я вспоминал всё, что рассказывали наши воины об этой западной стране. Насколько я помнил, они говорили, что все ручьи, текущие на запад, сливаются в реку, которая впадает в большое озеро[3], и это озеро было на расстоянии трех-четырех дней пути от перевала Двух Шаманов, который я перешел. Вокруг озера была обширная равнина, где калиспелсы разбивали свои лагеря и там же паслись их табуны. Я решил, что мой враг был калиспелс и отправится к этому озеру на равнине. Если это
