Долгие жаркие дни они проводили в хижине, сидя порознь, лишь изредка касаясь друг друга, когда Лотар передавал ей книгу или когда они передавали Шасу; но они ласкали друг друга глазами и голосом, и истома превращалась в сладкую пытку.
Едва жара спадала и солнце садилось, Лотар опять приказывал привести лошадей, и они уезжали к осыпи у подножия горы. Стреноживали лошадей и — Шаса ехал на плече Лотара — поднимались наверх, в одну из долин с крутыми склонами. Здесь, под древними фресками бушменов, Лотар обнаружил еще один термальный источник. Он бил прямо из скалы, наполняя небольшой круглый каменный бассейн.
В первый раз Лотара пришлось уговаривать раздеться; Сантэн была рада избавиться от надоевшего длинного платья и нижних юбок; они ее раздражали, и она наслаждалась наготой, к которой привыкла в пустыне. Она плескала в Лотара водой, насмехалась, дразнила, и, наконец, он чуть ли не с вызовом сбросил брюки и торопливо погрузился в воду.
— Бесстыдница, — сказал он довольно серьезно.
Присутствие Шасы в определенной степени ограничивало их свободу, и только под покровом зеленой воды они легко, украдкой касались друг друга, постепенно все больше возбуждаясь. Наконец Лотар больше не мог терпеть и хватал ее, упрямо выпятив подбородок, — это выражение она уже хорошо знала. Тогда она ускользала от его объятий с девичьим визгом, выскакивала из воды и торопливо натягивала юбки на длинные ноги и розовые от горячей воды ягодицы.
— Последний останется без ужина!
И только уложив Шасу и задув лампу, она, тяжело дыша, пробиралась в хижину Лотара. Он ждал ее, напряженный, возбужденный прикосновениями, насмешками и вынужденным воздержанием в течение дня. Они яростно бросались друг на друга, почти как противники в смертельной схватке.
Много позже, лежа в темноте в обнимку, они — тихо, чтобы не разбудить Шасу — строили планы и обменивались обещаниями, рисуя будущее, которое раскинулось перед ними, как будто они стояли на пороге рая.
* * *
Казалось, Варк Ян уехал всего несколько дней назад, но неожиданно в самую жару он въехал в лагерь на взмыленной лошади.
Он привез письма, зашитые в брезент и запечатанные смолой. Одно из писем было адресовано Лотару, и тот прочел его в одно мгновение.
Имею честь известить Вас, что в моем распоряжении находится документ о Вашей амнистии, подписанный генеральным прокурором Мыса Доброй Надежды и министром юстиции Южно-Африканского Союза.
Поздравляю Вас с успехом предприятия и с нетерпением жду встречи в указанном месте в указанное время. Там я буду иметь удовольствие передать документ Вам в руки.
Искренне Ваш Гаррик Кортни, полковник.
Два других письма были адресованы Сантэн.
Одно было также от Гарри Кортни, он приветствовал ее и Шасу в лоне семьи и обещал свою любовь, заботу и все, что из этого следовало.
Из несчастного существа, погруженного в бесконечную печаль, Вы разом превратили меня в счастливейшего и полного радости отца и деда.
Жажду обнять вас обоих.
С нетерпением жду этого дня. Ваш любящий и покорный свекор Гаррик Кортни.
Третье письмо, гораздо толще двух первых вместе взятых, было написано корявым почерком полуграмотной Анны Сток. С раскрасневшимся от возбуждения лицом, то громко смеясь, то плача, Сантэн читала Лотару отрывки из этого письма и, дочитав, тщательно сложила его.
— Я хочу их видеть, но боюсь вмешательства жизни в наше счастье. Хочу поехать и в то же время хочу навсегда остаться здесь с тобой. Это глупо?
— Да, — со смехом отвечал он. — Конечно, глупо. Выступаем на закате.
* * *
Спасаясь от дневной жары, передвигались по ночам.
Шаса, убаюканный ровным движением колес, спокойно спал в фургоне, а Сантэн ехала верхом стремя в стремя с Лотаром. Его волосы сияли в лунном свете, тень смягчала следы страданий и лишений в его чертах, и Сантэн обнаружила, что с трудом отрывает взгляд от его лица.
По утрам перед рассветом устраивали привал.
Если остановку делали между источниками, то поили из ведер скот и лошадей, прежде чем в тени фургонов пережидать дневную жару.
К концу дня, пока слуги свертывали лагерь и запрягали животных, Лотар отправлялся на охоту. Вначале Сантэн ездила с ним, не в силах отпустить его от себя хотя бы на час.
Потом однажды вечером в меркнущем свете Лотар выстрелил неточно, и пуля из ружья «маузер» разорвала брюхо красивой маленькой антилопе-прыгуну.
С поразительной выносливостью антилопа бежала от лошадей, из зияющей раны свешивался клубок ее кишок. И даже когда она, наконец, упала, то подняла голову и смотрела, как Лотар спешивается и достает охотничий нож. С тех пор, когда Лотар отправлялся за свежим мясом, Сантэн оставалась в лагере.
Поэтому когда с севера неожиданно подул несильный, но холодный ветер, она была в лагере одна. Сантэн поднялась в жилой фургон за теплой одеждой для Шасы.
Фургон был битком набит снаряжением, упакованным и приготовленным к ночному переходу. Саквояж с детскими вещами, присланными Анной, стоял в самой глубине фургона, и чтобы добраться до него, Сантэн пришлось перелезть через желтый деревянный сундук. Длинное платье мешало, она покачнулась на сундуке и вытянула руку, ища опоры.
Ближайшей опорой оказалась медная ручка походного бюро, привязанного к койке. Сантэн чуть надавила, и ящик на дюйм приоткрылся.
«Забыл запереть, — подумала она. — Надо его предупредить».
Она закрыла ящик, перебралась через сундук, дотянулась до саквояжа, вынула курточку для Шасы и пробиралась обратно, когда снова увидела ящик бюро и вдруг замерла, глядя на него.
Искушение. Зуд любопытства. Как заноза в пальце. В этом ящике — дневник Лотара.
«Фу, стыдно!» — строго сказала она себе, но рука сама собой снова коснулась медной ручки.
«Что он написал обо мне? — Она медленно открыла ящик и посмотрела на толстую, переплетенную в кожу тетрадь. — Действительно ли я хочу узнать?»
Сантэн начала закрывать ящик и все же капитулировала перед непреодолимым искушением.
«Прочту только о себе», — пообещала она.
Она быстро прошла к клапану и осторожно, виновато выглянула из фургона. Сварт Хендрик вел быков, собираясь запрягать их.
— Хозяин вернулся? — спросила она.
— Нет, миссус, и выстрелов мы не слыхали. Сегодня он вернется поздно.
— Позовите меня, если увидите, что он возвращается, — приказала Сантэн и вернулась к бюро.
Она присела с тяжелым дневником на коленях и с облегчением увидела, что он написан почти исключительно на африкаансе, лишь с редкими вкраплениями немецкого. Она полистала страницы, пока не нашла день своего спасения. Запись была длиной в четыре страницы, самая длинная во всем дневнике.
Лотар подробно описал нападение льва и спасение, возвращение к фургонам, когда она оставалась без сознания; рассказал также о Шасе. Она, улыбаясь, прочла: «Крепкий парень, такого же возраста, как Манфред, когда я впервые его увидел. Я сразу привязался к нему».
По-прежнему улыбаясь, она поискала свое описание, и глаза ее остановились на абзаце: «Несомненно, это та самая женщина, хотя она изменилась по сравнению с фотографией и моим кратким воспоминанием о ней. Волосы у нее густые и курчавые, как у девушки из племени нама, лицо худое и коричневое, как у обезьянки… — Сантэн оскорбленно ахнула, — но тут она открыла на мгновение глаза, и мне показалось, что у меня разорвется сердце, такие они были огромные и мягкие».
Отчасти умиротворенная, она полистала дневник дальше, быстро переворачивая страницы и, как воровка, прислушиваясь, не слышно ли лошади Лотара.
В абзаце, написанном аккуратным немецким почерком, она разобрала слово «бушмены». Это слово привлекло ее внимание. Сердце дрогнуло, она чрезвычайно заинтересовалась.
«Ночью в лагерь пробирались бушмены. Хендрик нашел их след возле места, где стояли лошади и скот. Мы пошли по нему при первом свете. Трудная охота».
