– На свидание?
– И достаточно серьезное, судя по содержанию письма, которое мне принесли. Посмотрите…
– Почерк мужской, – заметила графиня и прочитала:
«Ваше высокопреосвященство! Некто желает поговорить с Вами о возвращении значительной суммы. Это лицо явится к вам вечером в Париже, дабы иметь честь получить у Вас аудиенцию».
– Полноте, ваше высокопреосвященство, не тревожьтесь. К тому же встретиться с людьми, которые обещают вернуть деньги, – риск невелик. Самое худшее, что может случиться, это то, что они не заплатят. Прощайте, ваше высокопреосвященство!
И они расстались. Кардинал вернулся в Париж в состоянии небесного блаженства.
Вернувшись в Париж, он принялся за дело: в один присест сжег целый ящик любовных записок, вызвал своего управляющего и приказал ему провести различные преобразования, велел секретарю наточить перья для писания памятной записки о политике Англии, которую он превосходно понимал, и, поработав час, уже начал вновь обретать самообладание, когда звонок, раздавшийся у него в кабинете, возвестил о прибытии важного посетителя.
Появился привратник.
– Кто там? – спросил прелат.
– Человек, который утром написал вашему высокопреосвященству.
– Но у этого человека есть имя! Узнайте его. Минуту спустя, привратник появился снова.
– Его сиятельство граф Калиостро, – доложил он. Принц вздрогнул.
– Пусть войдет!
Граф вошел, и дверь за ним затворилась.
– Великий Боже! – воскликнул кардинал. – Кого я вижу?
– Я совсем не изменился, ваше высокопреосвященство, – с улыбкой произнес Калиостро.
– Возможно ли?.. – пробормотал де Роан. – Живой Джузеппе Бальзаме, тот самый, о котором говорили, что он погиб при пожаре! Джузеппе Бальзамо…
– Да, ваше высокопреосвященство, живой граф Феникс43, живее, чем когда бы то ни было.
– А под каким же именем вы являетесь сейчас? – И почему вы не сохранили свое прежнее имя?
– Именно потому, ваше высокопреосвященство, что оно старое и что оно вызывает прежде всего у меня, а потом и у других, слишком много грустных или же тягостных воспоминаний. Я говорю только о вас, ваше высокопреосвященство. Скажите, разве вы не закрыли бы дверь перед Джузеппе Бальзамо?
– Я? О, нет, нет!
Ошеломленный кардинал до сих пор не предложил Калиостро сесть.
– Это от того, – продолжал тот, – что у вашего высокопреосвященства лучше память и больше честности, чем у всех прочих, взятых вместе.
– Когда-то вы оказали мне такую услугу…
– Я знаю; мы с вами оба уже не те… Полноте, ваше высокопреосвященство, я уже не мудрец, но зато я ученый. А вы уже не прекрасный молодой человек, но зато вы прекрасный принц. Помните ли вы, ваше высокопреосвященство, тот день, когда у меня в кабинете, обновленном в ту пору благодаря стенным коврам, я обещал вам любовь некоей женщины, а моя ясновидящая сказала, что это будет блондинка?
Кардинал побледнел, потом внезапно покраснел. И ужас, и радость возникали в зависимости от чередующихся сокращений и расширений сердца.
– Помню, – произнес он, – но смутно.
– Посмотрим, – с улыбкой сказал Калиостро, – посмотрим, гожусь ли я еще в чародеи. Подождите. Сейчас я сосредоточусь на определенной мысли.
Он задумался.
– Где эта белокурая девочка ваших любовных грез? – помолчав, спросил он. – Что она делает?.. Ах, черт возьми! Я ее вижу.., да.., да, вы тоже сегодня ее видели. Более того: сегодня вы у нее побывали.
Кардинал положил ледяную руку на сильно бьющееся сердце.
– Бога ради, – произнес он так тихо, что Калиостро едва расслышал его.
– Вы хотите, чтобы мы поговорили о другом? – учтиво спросил прорицатель. – Что ж, я всецело в вашем распоряжении, ваше высокопреосвященство! Располагайте Мною, прошу вас!
И он довольно свободно расположился на софе, – указать ему на нее кардинал забыл в самом начале этого любопытного разговора.
Глава 1.
ДОЛЖНИК И КРЕДИТОР
Кардинал смотрел на своего гостя с видом человека, почти одурманенного.
– Что ж, – произнес гость, – теперь, когда мы с вами, ваше высокопреосвященство, возобновили знакомство, побеседуем, с вашего разрешения.
– Да, – мало-помалу приходя в себя, отвечал прелат, – да, поговорим о получении долга.., о котором.., о котором…
– О котором я упомянул в письме, не так ли? Вы, ваше высокопреосвященство, хотите поскорее узнать…
– О, это был только предлог! Во всяком случае, так мне кажется.
– Нет, ваше высокопреосвященство, ни в малой мере, это была действительная причина, и притом, уверяю вас, весьма серьезная. Уплата долга вполне заслуживает того, чтобы ее совершили, принимая во внимание, что речь идет о пятистах тысячах ливров и что пятьсот тысяч ливров – это сумма.
– И притом сумма, которую вы столь любезно мне одолжили! – воскликнул прелат, лицо которого покрыла легкая бледность.
– Да, ваше высокопреосвященство, я вам ее одолжил, – подтвердил Бальзамо, – и я с радостью вижу, что такая высокая особа, как вы, обладает превосходной памятью.
Для кардинала это был удар; он почувствовал, что капли холодного пота покрыли его лоб.
– Было мгновение, когда я подумал, – силясь улыбнуться, произнес он, – что Джузеппе Бальзамо, существо сверхъестественное, унес свое доверие в могилу, так же как бросил в огонь мою расписку.
– Ваше высокопреосвященство! – совершенно серьезно отвечал граф. – Жизнь Джузеппе Бальзамо неуничтожима, как неуничтожим и этот листок бумаги, которого, как вы полагали, уже не существует. Смерть бессильна против жизненного эликсира; огонь бессилен против асбеста.
И он протянул сложенную бумагу принцу – тот, даже не развернув ее, воскликнул:
– Моя расписка!
– Да, ваше высокопреосвященство, это ваша расписка, – отвечал Калиостро с легкой улыбкой, казавшейся еще более суровой благодаря холодному поклону.
– Итак, вы требуете ваши деньги обратно?
– Да, ваше высокопреосвященство.
– Сегодня же?
– Да, пожалуйста.
Кардинал, трепеща от отчаяния, некоторое время безмолвствовал.
– Граф! – изменившимся голосом наконец заговорил ОН. – Несчастные принцы мира сего не обретают состояния так быстро, как вы, волшебники, повелевающие духами тьмы и света.
– О, ваше высокопреосвященство, – возразил Калиостро, – я не стал бы просить у вас этой суммы, если бы не знал заранее, что вы располагаете ею!
– Я?! Я располагаю пятьюстами тысячами ливров? – воскликнул кардинал.
–Тридцать тысяч ливров – золотом, десять тысяч – серебром, остальные – банкнотами… Кардинал побледнел.
–..которые находятся в этом шкафу работы Буля, – продолжал Калиостро.
– Ах, вам это известно?
– Да, ваше высокопреосвященство, и мне известны также все жертвы, которые вам пришлось принести, чтобы собрать эту сумму.
– Вы догадываетесь обо всем! – воскликнул кардинал. – Вы, человек, который читает в глубине сердец и даже в глубине шкафов, что порой бывает гораздо хуже, вы, вероятно, не знаете, почему мне так необходимы эти деньги и какое таинственное, священное употребление я им предназначил?
– Вы ошибаетесь, ваше высокопреосвященство, – ледяным тоном произнес Калиостро.
Кардинал, пораженный в самое сердце, не теряя больше ни одной секунды, направился к шкафу, о котором упомянул Калиостро, вытащил оттуда пачку чеков на кассу лесного ведомства, затем указал пальцем на несколько мешочков с серебром и выдвинул ящик, наполненный золотом.
– Граф! Вот ваши пятьсот тысяч ливров, – сказал он.
Это произошло за два дня до первого взноса, указанного королевой. Господин де Калон еще не выполнил своих обещаний. Его счета до сих пор не были подписаны королем.
Дело в том, что у министра была уйма дел. Он позабыл о королеве. А она не подумала, что ради ее королевского достоинства следовало бы освежить память инспектора финансов. Получив его обещание, она ждала. Однако уже начинала беспокоиться, расспрашивать, изыскивать способы поговорить с г-ном де Каленом, не компрометируя себя как королеву, и вдруг к ней пришла записка от министра:
«Сегодня вечером дело, которое Вы, Ваше величество, соблаговолили поручить мне, будет подписано в совете, и фонды будут у королевы завтра утром».
К Марии-Антуанетте вернулась прежняя веселость. Она не думала больше ни о чем, даже о тяжелом завтрашнем дне.
Она еще прогуливалась с принцессой де Ламбаль и с присоединившимся к ним графом д'Артуа, когда король, отобедав, явился в совет.
Король был не в духе. Из России пришли плохие известия. В Лионском заливе затонул корабль. Несколько провинций отказались платить налог. Превосходная карта полушарий, которую король собственноручно отполировал и покрыл лаком, треснула от жары, так что Европа оказалась разрезанной на две части на 30° широты и 55° долготы. Его величество сердился на всех, даже на г-на де Калона.
