темно-серого неба начал вырисовываться холм, густо поросший соснами. Ветер донес горьковатый запах дыма. Это и был скит.
— Ты, паря, осторожным будь. Порядки у них строгие. Народ они дикий. Никто из них далее своего скита не бывал. Не терпят табаку, любят чистоту в избе и в одежде, посуда у каждого своя, и боже упаси, чтобы кто посторонний к ней притронулся. Она сразу считается поганой, обмирщенной, и ее тогда выбрасывают. Вечерами, когда в молитвенном доме никого нет, бабы ихние собираются по избам, прядут куделю и поют духовные стихи. Во всем законы у них жестокие. Этот Гогин постороннего человека из скита живым ни за что не выпустит. Да скит нигде в поселенных списках и не числится. Будто совсем нет его на свете. Налогов они не платят, повинностей не несут. Гогин-то, как смерти мирской, власти боится...
— А как же вы, Артамон Назарович, не боитесь в скит заходить?
— Я-то? Я не боюсь. Гогин кажинный раз в моей лесной сторожке на постой встает, когда на село приходит. Он меня хорошо знает и уважает.
Путники поднимались по склону холма. Над головами тревожно гудели сосны. Землю устилала хвоя, пахло смолой, и не верилось, что кругом этого островка твердой земли простирается страшное болото. Деревья расступились, и Артем разглядел соломенные крыши изб, венцы, срубленные из толстенных, почти в обхват, бревен.
— Мы сейчас зайдем к самому Гогину. Я тебя за своего батрака выдам, ладно? Ты уж извиняй меня, а придется тебе ночку с его батраками провести. Сколько их — не знаю, но парни они смирные, забитые, религией по рукам и ногам опутанные.
Артем насчитал девять домов. Один из них выделялся размерами, петухом-вертуном на коньке крыши и белыми, видными в сумерках наличниками окон. Лесник направился прямиком к этому дому.
Хозяин встретил пришельцев на крыльце. Он приветливо поздоровался с лесником и подозрительно скосил глаза на Артема. Артамон Назарович поспешил сказать:
— Батрак мой, нынче нанял. Парень смирный и не табашник.
— Эй, Дунька, — крикнул Гогин девке, шедшей с деревянными ведрами к колодцу. — Проводи парня в людскую, накорми чем бог послал. Спит пусть с Мотькой Чоминым.
Девка Дунька поставила возле пришельца ведра и положила на них коромысла. Вышедшая из-за облака луна осветила ее. Откинув за спину тяжелые косы и шурша холстинной юбкой, она проплыла мимо Артема.
— Иди за ней, паря, — сказал с крыльца Артамон Назарович.
Артем поспешил за девушкой. Остановившись перед каким-то черным провалом, она оглянулась на гостя, приглашая следовать за ней. Вслед за Дунькой Артем нырнул в провал, и чуть не скатился по земляным ступеням.
Землянка была хоть и мрачной, но просторной и чистой. В одном углу в светце горела лучина, освещая изможденное лицо Христа, другие углы тонули в темноте. Артем, сняв с посошка сапоги и мешок, положил их на лавку и сел, с интересом оглядывая жилье.
Дунька захлопотала около печи. Отодвинув заслонку, она достала большой чугун, налила в глиняную чашку пустых щей, поставила ее на стол. Потом положила перед Артемом ковригу хлеба. Все это она делала степенно, не торопясь и не поднимая глаз. Но, вынимая из котомки деревянную ложку, Артем заметил на себе любопытный и в то же время застенчивый взгляд и, сам не понимая почему, смутился. А девка, неторопливо закинув за спину косы, горделиво подняв голову, вышла.
Вскоре в землянку пришли батраки Гогина — два высоких мускулистых парня в длинных холщовых рубахах и штанах. Один из них быстро собрал на стол, и оба уселись за ужин. Ели они много и молча, словно священнодействовали.
Еще проходя по скиту, Артем в сумерках заметил, что все мужчины и женщины были одеты в белые домотканые рубахи, носили онучи и лапти. У мужчин волосы подстрижены спереди челкой, а на затылке до кожи выстрижены проплешины. Бороды косматые, ножницы их редко касались.
Артем, дождавшись, когда батраки покончат с ужином, спросил, как живется в скиту. Тот, что постарше, — это и был Чомин, — не отвечая на вопрос, сам поинтересовался: не жить ли сюда, часом, пришли Артем и его хозяин? И только когда гость объяснил, что зашли они переночевать, так как побоялись ночью идти через болото, Чомин вздохнул и сказал, что в скиту живется неплохо.
Он был словоохотлив, этот Чомин. Второй батрак больше молчал. Видимо, проникшись доверием к неожиданному гостю и, наверное, стосковавшись по собеседнику, Чомин признался, что, посещая село, выучился по складам читать. Желание высказаться оказалось сильнее религиозных предубеждений, недоверчивости и скрытности. Постепенно он обрисовал Артему всю жизнь скита.
— Наверно, видел ты поле перед скитом? Так вот, каждый здесь имеет свою землицу, руками ее, кормилицу, всю обрабатывает. А уродила что — отдаем Гогину, он подсчитает и возвернет обратно сколько нужно на прокорм. Ну, само собой, и на его поле работаем.
— Так, выходит, Гогин — вроде помещика?
— Не-е, что ты, он наставник наш, — возразил Чомин. — Мы ему за духовное слово платим. И еще: он из села кой-чего приносит — чай там аль сахару чуток. Заботится! Он и суд вершит: провинился кто, так грешнику и вознестись пособит... Ну, словом, отец он нам родной.
— А не знаешь ты, откуда пришел ваш хозяин? — спросил Артем у батрака.
— Как же, знаю. Из монахов он, говорят под Вологдой жил. Когда власть новая пришла, бежал он оттуда.
Артем вспомнил слова Ерофея о монахе Ферапонте, бежавшем куда-то в скиты. Неужели Ферапонт?.. Но почему именно он? Артем жалел, что вечерние сумерки помешали ему разглядеть лицо Гогина.
Долго еще степенным голосом рассказывал Чомин про жизнь в скиту. И Артему показалось, что батрак насмехается и над собой, и над другими жителями скита. Рассказчику вряд ли могли понравиться порядки, которые существуют в их лесном, далеком от всего мира жилье.
У полатей лежала медвежья шкура, на стене были приколочены лосиные рога. Перехватив взгляд Артема, Чомин объяснил:
— Наши скитские — все охотники. Правда, ружей у нас нет, на медведя с рогатиной или с ножом ходим.
Не удалось Артему выспаться в эту ночь. Долго разговаривал с Чоминым, потом час-другой, не более, он забылся в короткой дремоте. Проснувшись утром, заспешил. Такой уговор был с проводником — выйти пораньше. Чомин тоже встал, поставил на стол холодных щей.
— Провожать я тебя не пойду, — сказал батрак. — Ты уйдешь, а мне оставаться... Если случаем будешь проходить мимо, заходи
