стал таять.
* * *
Артамон Назарович шел быстро. Вскоре они сошли с проселка на едва заметную тропу, и вот тут-то Артем стал понимать, что такое настоящая ходьба по тайге. Лесник ступал неслышно, казалось, он не идет, а перекатывается через кочки, бугры, узловатые корневища деревьев. Поспеть за ним было нелегко. Ноги скользили по мокрым стволам, то и дело приходилось продираться сквозь густой ельник, отводить от лица ветки. Да, в сапогах здесь идти было бы невозможно, лесник оказался прав.
В лесу стоял сырой и дурманный полумрак. И тишина — тяжелая, томящая, когда не хочется даже разговаривать. Одно желание — скорей вырваться на какую-нибудь полянку, где еще зеленеет обласканная солнцем, но уже увядающая травка.
Едва впереди между черными елями забрезжил свет, проводник обернулся и сказал, явно желая подбодрить спутника:
— Однако полудновать пора!
И в самом деле, уже был полдень. Солнце стояло высоко. Поляна, куда они вышли, заросла багульником; здесь тоже было не очень сухо. И все же Артем как-то особенно радостно вздохнул, оказавшись на открытом месте.
Проводник уже успел обойти полянку, к чему-то приглядываясь. Остановившись, он подозвал своего спутника.
— Вот тутотка отдыхать будем. Здесь и ключик имеется. — Артамон Назарович показал на струйку воды, звонко пробивавшуюся из-под валуна.
Артем сбросил посошок с сапогами и мешок, снял картуз и с наслаждением опустил ладони в воду. Она была холодная как лед, пальцы сразу закоченели. Артем поднес покрасневшие ладони к лицу. Захотелось пить. Утершись рукавом, Артем прильнул губами к студеной воде и глотнул. Заныли зубы, и обожгло горло.
Артамон Назарович нахмурился:
— Однако, паря, ты бы не пил. Не дай бог простынешь. Потерпи. Сейчас чайку вскипятим, кашицы сварим. Пополуднуем — да и снова в путь.
Костер, потрескивая, дымил. Артамон Назарович подвесил над ним жестяной чайник и котелок. Холодная вода долго не вскипала. Артем достал хлеб и поближе придвинулся к огню.
— Артамон Назарович, а ночевать где будем?
Помешивая засыпанную в котелок крупу, проводник сказал:
— Без нужды в деревню заходить не будем. Где-нибудь в лесу заночуем.
Артем зябко повел плечами — уж больно неприютным был лес, по которому они только что шли.
— А на Обозерской к кому явимся?
— Есть там у нас свой человек. Станционный телеграфист. Он должен документы заготовить. Он же и на следующую явку телеграмму передаст. В Исакогорку поездом поедешь. А оттуда до Архангельска рукой подать... Через Двину, на пароходе...
Наконец вскипел чайник и поспела овсяная каша. Артамон Назарович вынул из мешка сало, ржаные налевушки с подливой из картофеля, стопку шанег и сдобные овсяные колобки. Бросив в чайник заварку, он подал Артему деревянную ложку:
— Отведай-ка кашицы. Она вкусная, с салом. Ну, со господом!
Поглубже зачерпнув в котелке, Артем поднес ко рту ложку с кашей — и замотал головой.
— Экой ты нескладный! Разве не видел, что кашицу-то я только что с огня снял!
— Видел, — еле ворочая обожженным языком, сказал Артем.
Закончив есть, Артем отложил ложку в сторону.
— Наелся?
— Не так наелся, сколько обжегся.
— Ничего! Шевели языком, скорее пройдет. — Лесник слегка толкнул Артема: — Ну, вставай. Костер затопчи, а я котелок помою...
Вскоре они уже шагали по лесу. Чащоба изменилась. Пожухлая трава и желтые, высохшие папоротники исчезли, зеленые мхи сменились темно-бурыми. Артамон Назарович подождал отставшего спутника:
— Ты за мной иди, в стороны не сворачивай. Места пошли гиблые, торфяник. Под ногами, чуешь, зыбко, но ты не бойся, это ничего. До настоящего-то болота еще с десяток верст будет.
Теперь Артем стремился не отставать от проводника. Однако тот и сам пошел медленнее, и следы его были заметны на кочках, обсыпанных ягодами клюквы. Артем старался ступать по этим следам, настороженно высматривая их. Он уже давно перестал ориентироваться в этой глухомани, но Артамон Назарович шагал уверенно, заражая этой уверенностью Артема.
Изредка проводник показывал рукой на зеленые «окна» — они, словно огромные проплешины, выделялись среди бурого мха. Это была трясина, глубокая, страшная. Стоило оступиться — и всё.
В лесу быстро темнело, и Артем все больше и больше горбился, высматривая следы лесника. А тот вроде бы и не замечал сумерек. Но вот он остановился, почесал подбородок и усталым голосом сказал:
— Леса наши дремучие, болота топкие — нипочем не пройдешь. И народ тоже темный в этой чащобе живет. Света, жизни настоящей еще не видел. Недаром про нас говорят: «Вологодские в трех соснах заблудились». А ведь и всяк заблудится, коли сосна от сосны верст за сто, а меж этими соснами болота да топи. Сосна — она сухое место любит.
Артем внимательно слушал проводника.
— В наших местах немало скитов раскольничьих есть. Ты слышал ли про скиты-то?
— Слышал от одного монаха в монастыре.
— А, верно, не знаешь, что попасть туда трудно. Только свой человек по тайным зарубкам на деревьях — чужому они невдомек — через болота к ним добраться может.
Лесник часто поглядывал на деревья. Он остановился у разлапистой ели: на стволе ее виднелись зарубки, на которых блестели капли янтарной смолы.
— Придется нам, паря, в скит завернуть. Заночевать там. Думал я эту болотину сегодня проскочить, да не вышло. А ночью через нее не пройдем, утопнем. Так что хошь не хошь, а надо свернуть, тут недалече.
— Не велено, Артамон Назарович, на люди показываться.
— Верно! Однако скитские нам не страшны. Ведь никто из них дальше скита не ходит, даже дороги не знает. Только наставник староверческий, поп ихний, иначе говоря, — Гогин его фамилия, — два-три раза в году на селе показывается. Ходит он с батраком Чоминым, закупает припасы. Как дойдут до этого места, делают волокуши, кладут на них поклажу и тащат до скита. А волокуши они так делают: нарубят мелких деревьев, свяжут за комли, а на верхушки, которые нипочем не затонут, груз кладут. Вот это и есть волок... А знаешь ли ты, что так у нас лес зовут и что от этого слова название города Вологды произошло?.. Вот оно как.
Артем с интересом слушал разговорчивого проводника.
В лесу стало совсем темно, и Артамон Назарович каким-то особым, только ему присущим чутьем, находил дорогу. Артем шел как слепой, почти наступая на ноги спутнику. А тот продолжал:
— Гогин этот, поп-то, чисто паук в скиту. Он посильней любого нашего мироеда-кулака будет. Одно его слово здесь закон.
Среди редких деревьев на фоне
