«фамили»... «Ну, голюбчик, говори фамили, если хочет жизнь». На Артема эти уговоры не подействовали. Офицер ударил его стеком по лицу.
Однажды Артема поволокли куда-то вдоль коридора, толкнули в большую камеру.
Окна в камере были плотно завешены, под потолком тускло горела лампочка. Артема усадили на стул, дали выпить воды.
За столом сидел толстый офицер в расстегнутом кителе и пристально разглядывал арестованного. Он был в чине капитана царской армии. Лицо его лоснилось от пота.
— Приведите другого, — приказал он стоявшему у дверей часовому.
Через некоторое время в дверях появился человек в рваной одежде. Его изможденное, обросшее грязной бородой лицо было в кровоподтеках, красных рубцах. Прихрамывая, человек медленно вышел на середину камеры, посмотрел на офицера, потом на Артема — и что-то задрожало в его глазах... Артем подавил в горле спазму... Да, это был отец, Старо́й. Значит, и его им удалось выследить... Он вспомнил разговоры о провокаторе... Старо́й присел на подставленный стул — против Артема.
— Ну, как, узнали друг друга? — спросил белогвардеец.
Клевцов отвернулся от сына:
— Что, опять очная ставка? Не знаю я этого молодца. Не знаю.
— А у нас имеются другие сведения.
— Значит, вам наврали. Я никогда этого человека не видел. Он мне чужой.
«Не чужой, отец, не чужой!.. — стараясь подавить подступившую к сердцу щемящую жалость, думал Артем. — Но ты прав — враги об этом не должны знать... Неужели они догадываются о нашем родстве? Нет, не может того быть, никто ведь не знал об этом, кроме Зины, а Зина не могла выдать...»
— Значит, не хотим говорить! Молчим! — Офицер ударил по столу пухлой ладонью. — Твоя кличка «Старо́й»?
— Я и есть старый, а не молодой.
— Не паясничай! Дорого тебе обойдутся твои шутки. Смерти своей рад будешь.
В это время в комнату вошел высокопоставленный офицер, который допрашивал Артема. Контрразведчик вскочил, отдал честь полковнику и, выбежав из-за стола, придвинул ему стул. «Не сам ли это Тронхилл»? — снова подумал Артем.
— Спасибо, — сказал иностранец, присаживаясь. — Продолжайте, каптэн... — Он слегка похлопал своей палочкой по колену.
Следователь вернулся на свое место.
— Тебе должны быть известны планы красного командования. Будешь говорить или нет?
Старо́й помолчал.
— Скажу...
Капитан вздохнул, провел рукой по лбу:
— Что же, хорошо. И этот щенок пусть послушает. Говори.
Он сказал что-то по-английски сидевшему в стороне полковнику, и тот одобрительно кивнул головой.
Старо́й повернулся к высокопоставленному лицу, потом к капитану.
— Замысел красного командования один, — произнес он, медленно отвешивая слова. — Один замысел... Чтобы выбросить вас отсюда — к чертовой бабушке! И нет в этом никакого секрета! Так оно и будет!
Полковник, как подброшенный пружиной, вскочил со стула и, сделав офицеру какой-то знак рукой, направился к выходу. Побагровевший капитан рявкнул часовому:
— Убрать!
Скоро в камеру вбежали несколько контрразведчиков. Схватив арестованного, они поволокли его к двери.
— ...Так ты будешь говорить? — очнувшись, снова услышал Артем ненавистный голос, словно дошедший до него издалека.
— Я уже сказал, что этого человека не знаю.
— А ты знаешь, — продолжал все тот же ненавистный голос, — что мы делаем с теми, кто не желает говорить? Мы их не просто расстреливаем, мы их в землю закапываем, превращаем в пыль, в лед...
Да, Артем это знал. Он много слышал о зверствах интервентов, о страшных казнях, которым подвергали подпольщиков, о заживо погребенных, о «ледяных комиссарах»...
— ...Все теперь зависит от тебя, — опять издалека дошел голос, — если покаешься — будешь жив. Будет жив и тот человек, которого увели...
Артем больше не отвечал...
Его бросили в подвал, на мокрый ледяной пол, поставили перед ним кружку с водой, положили кусок хлеба. И не пришли за ним ни в этот, ни в следующий день. На третий день его снова повели в кабинет к контрразведчику.
Он застал капитана за выпивкой. На столе среди разбросанных в беспорядке папок и бумаг стояли высокая узкогорлая бутылка, стаканы, тарелки с закуской. Офицер исподлобья посмотрел на Артема красными от бессонницы и вина, горячечными глазами. Дрожащей рукой налил в стакан коньяку, протянул подпольщику:
— На, красная сволочь, пей!.. Не хочешь?.. — Он выплеснул стакан в лицо Артему. — Сегодня все это взлетит к черту и понесется твоя душа к самому Карлу Марксу... Через час ледокол начнет скалывать лед, и мы уйдем... Не радуйся — еще вернемся. Но тебя уже в живых не будет. Этот дом взлетит к чертовой маме. Запрятана тут такая штука: тик-так, стрелка движется, а затем спотыкается и, бум-бум-бум, — все вдребезги... И ты вдребезги... И весь мир вдребезги!.. А зачем я это тебе говорю, спросишь? Покупай себе жизнь!
Артем продолжал упорно молчать.
— А ну, скрути его покрепче, — приказал капитан солдату у дверей.
Вместе они крепко привязали Артема веревками к столу и вышли, замкнув за собой дверь.
* * *
Наступила тишина. Изредка из города доносились выстрелы... «Что ж, конец?» — подумал Артем и закрыл глаза.
К столу он был прикреплен намертво. Руки у палачей были опытные, умелые. Где-то, возможно в этой комнате, тикала смерть... А может, это выдумки? Тогда почему его оставили в живых? Нет, они на все способны.
О чем только не передумал Артем в эти минуты, пока лежал, привязанный к столу. Ох как худо ему было! К смерти он был готов, на это шел, хотя и горько было умирать. Но что с отцом? Как Зина? Что с членами подпольного ревкома — неужели всех взяли? Это дело провокатора, не иначе. Его надо будет найти, обязательно найти, обезвредить... Найти? Но ведь скоро все взлетит в воздух...
Очень хотелось пить. Хотя бы глоток воды. А ведь, подлецы, не забыли поставить рядом стакан с водой! Сколько же подлой злобы накопилось у них, если они устроили для него эту дополнительную пытку! Боли он почти не чувствовал, но жажда сжигала его... «И все же наши придут, придут, придут, — пробилось вдруг в сознании, — и подлецы драпают... Воображали, что они хозяева города и будут хозяевами всей России! А сейчас бегут, бегут, улепетывают...» И снова мысли об отце: «Ах, отец, отец, товарищ Старо́й, как же это так? Ведь ты большой, сильный, умный, как же это так — попался в лапы к врагам... Как гордо он держал себя, как плюнул подлецам прямо в
