глаза!.. А часы идут. Тик-так, тик-так! И скоро взрыв!.. Нет, контрразведчики вряд ли шутили. Пить, пить!.. Один бы только глоток...» Артем забылся.
...И вдруг шум. Приближающийся шум. Топот ног. Не в бреду ли это?.. Может, возвращаются враги?.. Нет, они не вернутся... А вдруг наши?.. Свои?.. Артем хотел крикнуть, но горло сдавило.
Дверь в кабинет затрещала, распахнулась под напором человеческих тел... Ворвались люди... Громом в сознании отозвались слова: «Развязывайте скорее... Идите в подвал. Там должны быть наши!..»
Чьи-то руки лихорадочно развязывали Артема.
— Да потише вы! — кричал кто-то. — Видите, избили до полусмерти!..
Артем жалобно улыбнулся. И вдруг он вспомнил о мине.
— Мину ищите, мину, товарищи...
Ему казалось, что он заорал. На самом же деле он произнес эти слова едва слышным шепотом.
— Да замолчите же, он что-то говорит! — крикнули рядом.
На мгновение стало тише. И все услышали:
— Ищите мину, товарищи, вот-вот взорвется...
Люди замерли.
— Всем оставить помещение! Немедленно! — скомандовал кто-то властным голосом. — Парня выведите!
Артема осторожно сняли со стола. Поддерживая под руки, повели...
Каждый шаг возвращал его к жизни. Радость, безмерная радость заполнила его всего. И как ему было не радоваться... Но он не знал еще, какое ему предстояло пережить испытание...
Медленно спустились по лестнице. Вышли во двор, огражденный высоким забором. Холодный, пьянящий воздух ворвался в легкие. И тут он увидел что-то непонятное, нелепое. Что это?.. Может быть, это сон или бред? В середине двора стояла высокая ледяная глыба, в которую был заключен человек. Лед прозрачным толстым панцирем окружал его тело — лицо, грудь, руки... Он узнал отца! Глаза Старо́го мертво глядели через лед, рот был приоткрыт, словно в последнем крике, руки приподняты... «Ледяной комиссар!..» Артем, не помня себя, бросился к ледяной глыбе и смотрел, неотрывно смотрел на страшное видение...
По зову сердца
Прошло несколько месяцев. Завтра Артем должен ехать на Южный фронт, а сегодня яхта, умело управляемая Зиной, сделала последний галс и зарылась носом в прибрежный песок. Парус заполоскался в воздухе и скользнул вниз. Лес подступал к самому берегу — запахло хвоей. Они пошли вдоль реки.
Хорошо было в лесу. Впервые они совершили такую прогулку вдвоем. Течение реки было спокойным, вода глубока и прозрачна. Проносились стайки мальков; изредка разбивала водяную гладь большая рыба. Две пичуги, разодетые в яркие перья, сидя на дереве, с любопытством смотрели на гулявших; они что-то сказали на своем птичьем языке, может быть пожелали людям всего доброго. Потом вспорхнули, исчезли. Артем и Зина присели на пеньках.
— Думали ли мы с тобой, ну, хотя бы полгода назад, что так будем сидеть на берегу?.. — Зина вздохнула. — Значит, уезжаешь, Артем?
— Еду, Зина... Еду... Надо...
После ухода интервентов в Архангельск пришли советские войска, и в городе налаживалась нормальная жизнь. Поправившись и немного придя в себя после пережитого, Артем пошел в ревком. Там ему предложили работу — хотели направить секретарем в горком комсомола. Но Клевцов отказался и попросил послать его на Южный фронт. Его уговаривали, но он твердо стоял на своем. И вот завтра он едет...
Артем взял руку Зины в свою. Она не отняла.
— Понимаешь, Зина, я не могу иначе.
Зина помолчала, вскинула на Артема глаза.
— Понимаю... Уедешь, забудешь архангельскую знакомую...
— Никогда. Я вернусь к тебе... Ведь я тебя люблю...
— Любишь? — переспросила Зина и счастливо улыбнулась. — Любишь?.. Я это знаю! — И вдруг простодушно сказала: — Ведь и я тебя люблю, Артем!.. Для тебя это секрет?
— Меня, а не Федю? — Артем рассмеялся.
— Молчи. Федя — хороший. Он теперь секретарь горкома комсомола. Он теперь мое начальство, а я начальства боюсь... Ну-ну, шучу, конечно...
И вот они идут по лесу. Останавливаются. Идут снова. Все дальше. Рвут цветы. Но ведь еще много дел в городе, а завтра надо ехать. Артем теперь — человек военный. Он получил предписание. Это — приказ! И, погуляв, они возвращаются к яхте. До города десять верст... Поднят парус, и яхта, как большая птица, несется к Архангельску, над которым уже зажигаются вечерние огни...
В день отъезда с утра Артем пошел на кладбище, где лежал отец.
Отца похоронили с почестями. Друзья-подпольщики поставили на его могиле обелиск с жестяной красной звездой на верхушке. В простой фанерной рамке поместили портрет Старо́го.
Артем, сняв шапку, обошел могильный холм, постоял у обелиска, поправил венки.
День был холодный, ветреный. Над кладбищем проносились низкие тучи, сыпался мелкий дождь.
Артем прощался с отцом... Завтра он уже будет далеко отсюда. Разве он мог поступить иначе? Он едет туда по велению долга, по зову сердца... Разве мог бы он спокойно жить и работать здесь, зная, что бой не закончен, что врангелевцы топчут советскую землю? И он должен отомстить за отца. Пусть те, которые мучили и убили его и многих других, ушли и сейчас находятся далеко, за морями. Но есть еще их покорные слуги, подлые наемники. И он будет бить их, бить — в этом теперь вся его жизнь!.. А к Зине он потом вернется.
Штормовой ветер шумел в деревьях, трепал могильные венки... Прощай, отец, прощай Архангельск!
ЧАСТЬ V
Остановка
Посадка в поезд была трудной. Артему удалось попасть в купе, в котором чудом сохранилась незанятой самая верхняя полка. Недолго думая, Артем бросил на полку свой вещевой мешок и, подтянувшись, сам забрался на нее. Он лег на живот и стал с интересом наблюдать, как внизу, теснясь и толкаясь, рассаживались люди.
Вагон оказался битком набитым ранеными, женщинами, детьми, старухами и стариками. Многих война задержала в чужих местах, и они сейчас бежали с голодного, неприютного, разграбленного интервентами Севера. Вот в купе протиснулась с двумя большими туго набитыми мешками тетка.
— Носит вас тут, спекулянток... — громко заговорил пожилой пассажир в засаленной кепке.
— Да подвинься ты, леший, расселся, что тебе барин на вате, — заругалась тетка и, затолкав свои мешки между скамейками, осторожно уселась на них.
— Да ты это что! — взревел заросший бородой красноармеец, только что кому-то рассказывавший, что из лазарета едет на побывку домой.
Тетка не обратила на него никакого внимания.
— Не видишь, чалдонка, куда свое барахло суешь? На больную ногу поставила! Убирай мешок ко всем чертям!
Женщина
