же ты тогда... — Артем замялся и пожал плечами.
Постойко опять крикнул:
— А потому что я... виноват перед ней! Понял? А она не хочет прощать!
Артем поморщился. Он не любил душевной путаницы и всегда стремился во все свои чувства и поступки вносить ясность и определенность. Ему было досадно, что Иван не умеет этого делать так, как он.
— Валя очень переживает, — сказал он осторожно, не зная, чем утешить друга.
Постойко крепко сжал руку Артема:
— Ты знаешь, ведь я люблю эту дивчину, и я бы все отдал за то, чтобы она вернулась.
— Она сейчас в Москве, учится на рабфаке... Ты можешь ей написать.
Иван нахмурился:
— Нет, писать бесполезно, да и не умею я этого... Может быть, я к ней поеду.
— Только не помешай ей учиться.
— Не помешаю... Я должен ее повидать. Выпьем, браток, за мое будущее свидание с Валей!
Он подозвал официанта и хотел заказать еще водки, но Артем категорически отказался:
— Хватит, Ваня. Пошли!.. Вот видишь, еле поднялся и ноги заплетаются.
— Ой нет, меня так легко с ног не сбить!.. Но если ты хочешь — пойдем. Слово друга — закон.
Он будет учиться
Артем повесил шинель на вешалку. Одернув френч, он осторожно сел в глубокое кресло около стола.
Лапшин осмотрел своим добрым стариковским взглядом гостя.
— Смотри-ка, ты два ордена Красного Знамени получил! Идет к тебе!
Дядя Саша заставил Артема подробно рассказать о его жизни за годы разлуки.
— Теперь ты мне о себе, дядя Саша, расскажи. Каким образом ты в пролеткульт попал?
— Очень просто. Вызвали в горком, говорят: ты на нас не обижайся, а решили мы послать тебя в пролеткульт. Там необходимо укрепить партийное влияние.
Я упираться стал, говорю — не пойду на эту работу. Конечно, политически я грамотный и классовое чутье имею, только уж очень не по душе мне все это... А другой работы не дают. Упрекают меня в недисциплинированности. Решил я в Москву поехать, чтобы с Ильичем встретиться, как-никак он меня все же хорошо по Питеру знает. Приехал я в Москву, добрался до приемной Ильича, упросил секретаря доложить обо мне. Доложил. И что ты думаешь, сразу ведь и принял, навстречу мне вышел, руку протягивает и говорит:
«Здравствуйте, здравствуйте, батенька, каким ветром вас занесло?»
Ну, я все Ильичу и рассказал. Он задумался, посмотрел на меня и примерно так говорит:
«Не прав, мол, ты. Конечно, хорошо, если знаешь высшую математику, химию там или биологию, но сейчас для руководителя дело не в них. Надо скидку на данный исторический момент делать. Руководитель сейчас должен уметь работать с людьми, должен обладать острым классовым чутьем, чтобы правильно проводить в жизнь задачи диктатуры пролетариата. А ты это сделать можешь. Поэтому иди и работай».
...Тут он мне в виде напутствия про пролеткульты стал говорить, сказал, что это переходная фаза, что скоро они изживут себя. Потом тепло простился со мной, и я уехал. И вот, как видишь, работаю... Вначале очень тяжело было. Сам понимаешь, образования-то у меня «кот начхал», а тут ликбез, театры, кино. Приходится разбираться во всех этих футуристах, имажинистах, символистах. Прямо иногда в мозгах трещит. Я уж не говорю о деревне, какая там темнота и серость — это проклятое наследие царского строя. Да, Артем, по линии культурной революции в стране нам еще много и долго надо работать... Ну, а где ты думаешь трудиться?..
— Я?.. Я за этим и пришел к тебе, чтобы ты помог мне.
— Ну, а все же, кем ты хочешь быть: инженером, учителем?
— Видишь, дядя Саша, может, что́ я и не так скажу, так ты меня по старой привычке поправь... Конечно, в нашей стране всякий труд почетный, полезный и без него нельзя обойтись. Нам и врачи, и слесари, и инженеры, и пекари нужны, только натура у меня такая, что ли... Мне хочется на такой работе быть, с которой бы вся наша стройка была видна, чтобы я как в котле кипел. Хочу и видеть все, и вникать во все. И на заводе, и в столовой, и в кооперативе, и в пекарне — везде чтоб у меня было дело.
Лапшин подумал и сказал:
— По твоим рассуждениям тебе надо на партийную работу идти. Значит, надо учиться, в Свердловский комвуз поступать. В этом я тебе могу помочь. Только...
Лапшин замолчал, пытливо посмотрел на Артема:
— Только знаешь, что скажу тебе: политически ты уж более или менее подкован, а вот общих знаний не имеешь. Сам видишь, какую мы стройку в стране развертываем, и нам позарез нужны пролетарские инженерно-технические кадры. С остатками старой буржуазной интеллигенции социализм не построишь. Поэтому мы открыли широкую сеть рабфаков, разные льготы для рабочих и крестьян установили. Я бы и тебе советовал идти на рабфак, добиваться диплома инженера. Партийная работа от тебя никуда не уйдет, станешь инженером — на ней легче работать будет.
Он взял в руки стакан крепкого чая и большими глотками выпил его.
Артем вспомнил свою последнюю встречу с Валей, ее совет приехать в Москву, поступить на рабфак при Высшем техническом училище, где она сейчас учится на втором курсе. Вспомнил он и то, как Валя упрашивала его и говорила, что в Москве у нее нет знакомых и друзей. «А Лапшин-то прав, махну-ка я на рабфак».
— Ты, дядя Саша, угадал мое желание. Я бы очень хотел поехать в Москву на рабфак...
— Это почему же? Разве в Питере рабфаков мало?..
— Там учатся Валя и другие товарищи.
— А-а-а! — многозначительно протянул Лапшин, исподлобья глядя на Артема. — Ну, раз Валя, то ничего не сделаешь.
Артем вспыхнул, смутился:
— Нет, дядя Саша... ты, пожалуйста, не думай, она мне только хороший друг и товарищ...
— Ладно, ладно. Знаю я — товарищ в юбке... — с иронией подчеркнул последние слова Лапшин. — Хорошо, Артем, я тебе устрою командировку. Но учеба начнется осенью, а сейчас только март...
— Что же мне делать сейчас?
— Что? Надо подумать... Вот хотя бы так: иди работать ко мне, на все лето, в аппарат. Назначу тебя руководителем выездной агитбригады, пошлю в Вологодскую губернию, в деревню... Думаю, что польза от этого большая будет. В бригаде лекторы, агроном, юрист, землемер, театральная группа и кинопередвижка — все, что надо для просвещения деревни.
— Пожалуй, согласен,
