свою газету «Свободные голоса», взывавшую к «патриотическим чувствам» русской интеллигенции, открыто призывала к борьбе с большевиками, Советами и комсомолом. Среди безработных членов организации велась «экономработа». Используя всевозможные связи, их устраивали на работу, главным образом в библиотеки, вузы. Крепла связь с заграницей, с белогвардейской эмиграцией. Словом, все направлено к тому, чтобы выковать из молодежи кадры контрреволюционеров. Членам «Воскресения» давались разные антисоветские поручения. На одном из собраний «коллегии» присутствовал прибывший из Парижа делегат организации, возглавляемой Георгием Федотовым.
Провал «Братства Серафима Саровского» заставил «Воскресение» перейти к более конспиративным методам работы. Доклады, читаемые в кружках, печатались в подпольной типографии и распространялись среди населения. «Родина в опасности! Отечество на краю гибели! Русская интеллигенция должна пробудиться. Воскресение России придет не через какую-либо партию, а через объединение всех здоровых элементов нации, в беспощадной борьбе с большевизмом». Такими призывами заполнены листовки...
«Воскресение» пользовалось большим почетом за границей. Когда партия большевиков и комсомол стали активно развертывать антирелигиозную пропаганду, «воскресенцы», в противовес им, стали организовывать нелегальные кружки по изучению «закона божия»...
Дочитав до конца материалы следствия, Артем не смог сдержать себя и, ударив кулаком по столу, воскликнул:
— Вот гады! Много еще вас ползает на нашей земле! И это все происходит сейчас, когда наступили мирные дни, когда нет фронта!
— Вот именно. В наши дни фронт проходит вот здесь, через эти столы в наших кабинетах... А теперь ложись спать. Утро вечера мудренее. Встанешь и решишь сам, как тебе дальше быть.
Всю ночь проворочался на диване Артем; он не мог сомкнуть глаз. Предложение Щербатова было заманчивым, но что тогда будет с мечтой об учебе?.. Утром Щербатов спросил Артема:
— Ну как? Что надумал?
— Нет, все же я хочу учиться...
— Ну ладно, — примирительно сказал Щербатов, — что с тобой сделаешь, ты и раньше упорный был. Вижу, не сагитировать тебя. Если даже эти папки не помогли, то дело безнадежное. Попей вот чаю, — подвинул он стакан Артему, — да иди к Лапшину. Привет старику передай.
Встреча на Сенной
Доехав на трамвае до Сенной площади, Артем решил сойти, чтобы посмотреть рынок. Уже с трамвайной площадки он увидел множество людей, телег, повозок. «Как непохоже здесь все на то, что было в начале восемнадцатого года», — подумал он, проталкиваясь в толпе.
На рынке бойко шла торговля продовольствием с рук, с лотков, в лабазах. Мелькали вывески частников: «Мелочная торговля Пухова», «Хлеб, баранки, мука Лошкарева», «Куры, индейки, гуси и разная дичь Трескачева». Оживленно торговали и кооперативные лавки.
Да, по этому рынку видно было, как давали себя знать плоды новой экономической политики, как налаживалась жизнь в городе, в стране.
«Хорошо, что горожане, рабочие Питера, уже не голодают, — думал Артем, — могут без карточек купить все, что хотят. Правда, частный торговец открыл свои лавочки и прет в каждую щель... Ну, что ж из этого! Власть в наших руках, вся крупная и средняя промышленность тоже, да и в оптовую торговлю государство частника не пускает. Правильно пишут в газетах: раз все эти «командные высоты» в руках государства, то мелкий частник нам не страшен. А сейчас пусть торгует. Пускай наша кооперативная и государственная торговля соревнуется и вытесняет частника, пускай, как призывает Ильич, коммунисты «учатся торговать». Да, ничего не скажешь, правильно все...»
Недалеко от входа на рынок Артем увидел безногого инвалида. Он сидел у самой ограды, на небольшой широкой доске, передвигавшейся при помощи роликов. Перед ним на земле лежала шапка, куда прохожие бросали деньги или клали продукты. Время от времени инвалид запрокидывал назад голову и, глядя оплывшими красными глазами куда-то в небо, начинал петь:
Спишь ты, спишь,
Моя родная,
Спишь в земле сырой.
Я пришел к тебе, родная,
С горем и тоской...
Закончив петь, он быстро произносил осипшим голосом:
— Подайте инвалиду гражданской войны.
Артем остановился, мрачно разглядывая инвалида, его нездоровое, опухшее от запоя лицо, грязную одежду...
Вдруг кто-то больно ударил его по спине. Он быстро обернулся и застыл от изумления. Перед ним с авоськой в руках стоял Иван Постойко.
— Ванюша, друг!
— Вот черт! — с неменьшим изумлением воскликнул Постойко. — Не ожидал, Артем!
Матрос сильно изменился. По одежде это был уже не прежний «братишка», — сейчас он носил форму флотского командира с золотыми нашивками на рукавах. На нем была флотская фуражка с «капустой», и только по-прежнему лихой матросский чуб выбивался из-под нее, торча у виска.
Они остановились на людном месте. Поминутно на них наскакивали, толкали локтями люди, торопившиеся к базарным рядам, лавочкам.
— Здесь нам не поговорить... Пойдем-ка с тобой в подвальчик, — предложил Постойко.
Стали выбираться из толпы.
«Подвальчик» оказался обыкновенной пивной, которая помещалась в одном из ближайших домов. Здесь было шумно и чадно: сюда часто забегали рыночные торговцы, чтобы выпить кружку-другую пива или «смочить» выгодную сделку, толкался разный бродяжий люд, какого немало бывает на любом большом рынке...
Нашли столик. Матрос быстро заказал официанту графинчик водки, пару пива и закуску.
— Ну, рассказывай, старина! — Иван аккуратно разлил в стаканы прозрачную жидкость. — Ты давно в Питере?
— Да вчера только приехал.
— А где остановился?
— Пока нигде, но думаю у Лапшина. Есть такой знакомый у меня, хороший старикан — он меня в партию принимал.
— А хочешь — иди ко мне. У меня сейчас квартира — во! — Иван показал большой палец. — А на рынке что делал?
— Ничего особенного. На нэпачей любовался.
— Ну и как — понравилось?
— Что тут может понравиться?
— А я бы их... — Иван сжал руку в кулак и обрушил его на стол, — вот так! Это же всё контрики недорезанные на свободе ходят.
— А что же ты хотел? Ты с партийной политикой согласен?
— Да, я с партией всегда согласный... А с души воротит. Ну, не могу смотреть на все это. Иной раз напьешься... — Постойко махнул рукой. Он потянулся к Артему и спросил шепотом: — Ну, скажи мне, Артемка, долго еще эта погань, — он обвел подвальчик уже помутневшим от вина взглядом, — землю пакостить будет?
— Не знаю, Иван, не знаю. Только жить им недолго.
— Эх, Артем, Артем... Смотрю я на весь этот кавардак и вспоминаю Вологду, чекиста нашего Ивана Грома... Ты знал ли его?
