чай с сахарином пили.
— Извиняюсь, запамятовал.
Клевцов спросил:
— А вы знаете, Флегонт Стратонович, где теперь живет Иван Васильевич Щербатов?
— Щербатов? А кто его знает. — Дворник задумчиво почесал в голове.
— Разве вы и его забыли?
— Да нет, его-то я не забыл, он, почитай, лет десять при мне в этой квартире проживал. Его-то как не помнить...
— Так не скажете ли мне, что с ним?
— Что же, это можно. Только на улице вроде несподручно. Пожалте ко мне в дворницкую.
Дворник открыл дверь в полуподвальное помещение.
— Вот сюда пожалте! Темновато тут, не стукнитесь, обождите, я огонь вздую... — В темной прокопченной прихожей тускло вспыхнула пыльная электрическая лампочка.
Хозяин пнул ногой дверь, и Артем, согнувшись, вошел в низкую комнату, плохо освещенную оконцем, которое лишь фрамугой выходило на улицу. В комнате было грязно, вещи валялись в беспорядке; на деревянном топчане, заменявшем кровать, лежала груда тряпья.
Флегонт Стратонович обеспокоенно сказал:
— Вы уж извиняйте меня. Старуха моя год тому назад от тифа померла, а у самого вот, — развел он руками, — не выходит ничего. Да вы сюда седайте...
Клевцов сел на скрипнувший под ним стул.
— Я сейчас чайничек поставлю. Видно, с дороги вы, вот и погреемся чайком-то.
Вскоре послышался шум горящего примуса.
Оставшись один, Артем задумался:
«Вот приехал, а ночевать негде... Да, как-то я теперь начну жить? Надо сегодня найти кого-либо из знакомых, чтобы можно было, как говорил Постойко, «бросить якорь или встать на бочку». Кстати, как бы узнать, где сейчас Иван и что делает?..»
Думы Клевцова прервал дворник, вошедший с чайником в руках. Налив в стакан какой-то коричневой бурды, хозяин пододвинул его к Клевцову:
— Вот, пожалте. Тут сахарок, — показал он на стеклянную, засиженную мухами, сахарницу.
— Спасибо, у меня свой есть, — сказал Клевцов и достал из вещевого мешка продукты. Он нарезал хлеб и колбасу и положил все на середину стола.
— Прошу вас, Флегонт Стратонович...
— Нет, увольте... — держа блюдце в растопыренных пальцах, ответил дворник. — Вы с дороги, вы и кушайте, а мы дома и сыты, слава богу.
— Как теперь с продовольствием в городе? — спросил Артем.
— Дык как вам сказать?.. Конечно, давно никто не голодает. Ежели в кооперации чего нет, так на рынке у маклаков все достать можно. — Дворник встал, открыл буфет и вынул полбутылки водки. — Даже вот это. — Он ударил ладонью в донышко и, выбив пробку, налил две пузатые, из зеленого стекла, стопки.
— Так с приездом вас... как звать-то не знаю, гражданин-товарищ.
— Неужели вы еще не узнали меня, Флегонт Стратонович? — продолжая удивляться, спросил Артем.
— Извиняюсь, нет. Вы сами в потемки со мной играете, а спросить вас я не смею.
— Так я Клевцов. Артем Клевцов! Помните? Я часто у Щербатова бывал, с вами беседовал.
Дворник удивленно посмотрел на Артема:
— Мать честная, а и верно! Как же, теперь вспоминаю. Ах ты, и дела!..
— Ты, Флегонт Стратонович, зови меня по-прежнему — Артемом. И расскажи, что знаешь о Щербатове, об Иване Васильевиче.
— За ваше здоровье, Артем! — Дворник опрокинул стопку, крякнул, взял корочку и понюхал ее. Размашисто вытерев рукавом губы, он взял кусок хлеба и положил на него кружок колбасы. Налив снова по стопке, дворник заговорил:
— Ни в жисть бы мне вас не признать! Лет вам тогда было, поди, осьмнадцать, не боле. А сейчас, вишь ты, и усы, и бородка, и седина в волосах. Степенный такой. Если не секрет, кем ты в Армии Красной был?
— Так вот почему ты не узнал меня! — воскликнул Артем. — Я забыл совсем, что уж месяц не брился. Три недели в дороге был. Из Средней Азии, почти с самой афганской границы, добирался сюда. Транспорт еще плохо работает...
— Видно, нелегкая жисть была. Горе-то одного рака красит... — покачал головой дворник. — А какой чин имел в армии?
— Последнее время служил комиссаром полка.
— Скажи пожалуйста. Такой молодой, а если по-старому рассудить, то навроде полковника?
— Да нет, не совсем...
— Да мы понимаем это... Сам я на Юденича в девятнадцатом ходил, так у нас тоже комиссар был...
— Флегонт Стратонович, — перебил Артем, — так расскажи мне о Щербатове.
— Тогда слушай. Жена его, Настасья... Так вот, она в восемнадцатом померла, царство ей небесное. В девятнадцатом он тоже на Юденича пошел. А когда вернулся, то, как сейчас помню, я зашел к нему, а он мне и стал говорить: «Не могу, Флегонт Стратонович, больше в этой квартире жить, тяжело мне, издеся жена померши... Буду, говорит, пока у себя на службе жить. А тебя я позвал затем, чтобы кое-какие лишние вещи тебе отдать». Сказал он мне так, взял чемодан и ушел. Внизу, на улице, автомобиль его ждал. Сел он — и только дымом фыкнул. А с той поры я его не видел.
— Так где же он работает-то?..
— Тогда в чека работал, на Гороховой, дом два. Каким-то начальником большим числился. Вот и все, что я о нем знаю.
— И на том спасибо, — сказал с облегчением Артем. — Может, теперь я разыщу его. Пожалуй, мне пора... Темнеет, а еще и ночевать негде...
— Так куда же ты пойдешь? У меня и заночуй. Пуховых перин нет, а в тепле будешь. Утро вечера мудренее.
— Спасибо, Флегонт Стратонович. Я, пожалуй, так и сделаю. С дороги я, и устал к тому же...
— Вот и хорошо. Ежели бельишко чистое есть, в баньку сходи, тут недалече. Да надо бы тебе заросль эту срезать, а то и другие знакомые тебя не узнают.
— Насчет баньки ты в точку попал... Я о бане давно мечтаю. Первым делом туда и схожу!
Помывшись и побрившись, Артем почувствовал во всем теле необычайную легкость. Смотрясь в зеркальные витрины магазинов, он не узнавал себя. Из-под краснозвездного шлема на него смотрело румяное, посвежевшее лицо.
Вернувшись в дворницкую, Артем увидел на топчане и на диване набитые свежей соломой матрацы, застланные чистыми холщовыми простынями.
— Ты на топчане ложись, — сказал дворник. — Я сегодня ночью дежурю у ворот, меня почти и не будет... Сейчас чайку после баньки сообразим, тогда и ложись, будь как дома.
— Спасибо, Флегонт Стратонович!
Ночью на дежурстве сквозь окно,
