жизни, куда бы ни занесла их судьба.
Неудивительно, поэтому, японцы пользуются всеобщими симпатиями и мало-помалу начинают играть все более и более заметную роль в крае, так сильно нуждающемся в рабочей силе, в добросовестных, трудящихся людях. Японская иммиграция, в сравнении с корейской и китайской, не достигает пока, правда, внушительных размеров, но все же в последние годы путешественнику по Уссурийскому краю приходится все чаще и чаще встречаться с оригинальным костюмом этих малорослых людей, — киримоном[136], так плохо приспособленном к местным климатическим условиям, особенно во время господствующих здесь зачастую зимней стужи и крепких морозов.
В общем, однако же, если исключить специальные туземные кварталы, занимающие, благодаря скученности своих фанз, лишь незначительную часть территории Никольского, — селение это производит впечатление русского поселения: хохлацкая «смушковая» шапка и свитка являются в нем преобладающими, особенно в праздничные и воскресные дни, когда со всей округи съезжаются на площадь русского базара крестьяне из окрестных деревень, привозящие сюда для продажи, главным образом, деготь, смолу и холст, скупаемые у них по преимуществу все теми же китайцами. В эти дни площадь русского базара представляет собой оригинальное и любопытное зрелище, и у зрителя получается впечатление настоящей ярмарки.
Корейцы с своими неизменными ганзами в зубах и в белоснежного цвета кофтах, китайцы с длинными косами, волочащимися почти до самой земли, в синих дабовых рубахах и вышитых туфлях, наконец, немногочисленные японцы и японки в живописных цветных киримонах и деревянных сандалиях («гета») на босую ногу, и, главным образом, русские крестьяне и крестьянки в смушковых шапках, юфтевых сапогах, очипках, запасках и плахтах, — все это толпится, снует, гомонит, торопится, торгуется выкрикивая для взаимного убеждения целые потоки отдельных слов, выражений и фраз на невозможно варварском, полурусском, полукорейско-китайском наречии.
Только и слышно:
— Капитана, «моя», «твоя», «ходи покупай есть», «моя десево плодавай», «обмани моя нету», «лутчи товали» и т. д., и т. д.
И это неизменно повторяется на разные лады во всех концах обширной базарной площади. Спокойнее всего держат себя корейцы, являющиеся сюда частью из праздного любопытства, частью для продажи накопленных запасов хлеба и пушнины, главным образом — соболей. Всеобщее оживление мало заражает их и разве только слегка нарушает их вечно созерцательное отношение ко всему окружающему. Подерется ли кто у них пред глазами, обидит ли кто, наконец, самого корейца, — он одинаково невозмутимо шествует по людной площади с заложенными за спину руками. Это странное создание, — дитя «страны вечных нищих», как будто совсем лишено нервов и крови. Вы точно видите пред собой не живых людей, а ходячих мумий; да и внешним видом своим они так похожи на высохшие скелеты. Глядишь на них, и в голову невольно закрадывается мысль, что им место не здесь, среди живых людей, а где-нибудь в музее или анатомическом театре.
Странная психика этих людей тем более непонятна, что жизненный путь их далеко не усеян розами, да и самые условия окраинной жизни вовсе не благоприятствуют созерцательному отношению к окружающей действительности или же развитию душевного покоя и равновесия в обитателях нашей дальней окраины. Здесь, вообще говоря (а инородцу, по многим условиям, в особенности), нужно держать ухо востро. Жизнь на окраине складывается, в общем, очень сурово для её обитателей. Самые обитатели края, особенно «старожилы» — народ, в большинстве случаев, «прожженный», как здесь выражаются, прошедший сквозь огонь, воду и медные трубы, — люд, испытавший на своей далекой родине немало несчастий, прежде чем решился пуститься в отдаленнейший край, обладающий всеми данными для того, чтобы закалить и очерствить сердце даже самого деликатного и сентиментального человека. Вечная война за существование, борьба с окружающей природой, людьми и зверьми наложила какой-то особенный, суровый отпечаток на вольных и невольных обитателей окраины. Строго говоря, здесь, ведь, все население, кроме обитающих издавна в глубине тайги гольдов и орочонов, — народ пришлый, бездомный, порвавший с Европой и далеко не всегда завязавший прочные связи с окраиной, на которую многим, волей-неволей, приходится смотреть не как на вторую родину, а как на злую мачеху.
Я имею особенно в виду ссыльнопоселенцев, играющих довольно видную роль среди русского населения окраины и дававших еще так недавно — до постройки железной дороги — тон и направление почти всей местной жизни, особенно в глубине хуторов, станиц и урочищ. Эти невольные обитатели, прошедшие суровую школу «Соколиного острова», попавши сюда в малолюдный край, населенный по преимуществу инородцами, и очутившись здесь сразу на полной свободе, притом же почти без всякого контроля извне, не могли, конечно, отказать в себе в удовольствии вознаградить себя, за счет инородцев, за многолетнее лишение свободы и благ, с ней сопряженных. Являясь сюда в качестве промышленников, купцов, ремесленников, вольных ходатаев, входя в непосредственное соприкосновение с туземцами, эти люди, лишенные вовсе понятия о законности, — люди, добродетели коих от пребывания на той стороне Татарского пролива не прибавились, а уменьшились, — вымещали, все на тех же китайцах и корейцах, все свои прежние, заслуженные или незаслуженные беды, не останавливаясь буквально ни перед чем на этом пути.
Представители уссурийского войска (в Никольском)
Первые годы после покорения края представляют собой поистине сплошной мартиролог, насчитывающий немало жертв и с той и с другой стороны. Жизнь инородцев, еще очень недавно, ценилась здесь поразительно дешево.
Старожилы рассказывают просто невероятные вещи. Говорят (точно указывают место и время, а подчас и имена действующих лиц), что в то недавнее, к счастью, навсегда уже минувшее время, здесь, местами и временами, между представителями обеих культур царила борьба, не на живот, а на смерть в буквальном смысле этого слова. Ни один одинокий манза, застигнутый в тайге или глухом перелеске ближе расстояния ружейного выстрела, не выходил живым после этой встречи. Эта охота по манзам велась, конечно, не без корыстных целей: охотник добирался до пояса своего противника, за которым, по своему обычаю, они носят все свое состояние. Правда, охотникам часто приходилось, разочаровываться в своих ожиданиях и не находить у манзы за поясом ничего, кроме кисета с манзовским табаком, довольно противным на вкус европейского обитателя. Эти разочарования не вели, однако же, к уменьшению жертв: жизнь манз, как я уже говорил, ценилась тогда невероятно дешево, и вероятно, немало полегло их, в ту пору, если судить по той массе трупов, которые теперь, уже спустя много лет, при проведении полотна Уссурийской железной дороги, находят там и сям в расчищаемой тайге.
С началом правильного заселения края, усилением войска, проведением дорог, улучшением путей
