до 3,000 человек (в среднем 1,816 чел.), и, в общем, за все время существования команд, обернулось 2,061,854 списочных поденщины. Опыт выяснил, что работы каторжных, весьма полезные в некоторых исключительных случаях, тем менее выгодны и желательны, чем чаще приходится передвигаться с лагерем рабочих с места на место, и чем работы менее скучены. Накладные расходы для устройства и быта команд, а также надзора за работающими в этих последних условиях непомерно возрастают. Оказалось также, что поведение преступников в командах, при трудности надзора за ними в тайге, при отсутствии тюремных помещений, хотя и можно назвать удовлетворительным, но беглыми совершено немало преступлений, нарушающих спокойное развитие нашего юного края, и при всех усилиях администрации от этого зла чрезвычайно трудно отделаться. Опасение моего предместника, генерал-адъютанта барона Корфа, относительно неблагоприятного влияния работ каторжных на общий ход жизни Приамурья, вполне подтвердилось. В этом заключается одна из причин вышесказанного, что к призыву каторжных на работы железных дорог следует прибегать исключительно только в крайности, при совершенном неимении других рабочих, с тщательной осторожностью, останавливаясь лишь на тех случаях, где местные условия действительно благоприятствуют этому исключительному способу работ, не увлекаясь им. В густонаселенном, старинном крае присутствие нескольких тысяч преступников возможно обстановить вне влияния на местное население. Здесь же, в едва начинающей заселяться стране, совсем другое».
Просматривая официальные «приказы по временному управлению железнодорожными каторжными командами», мне приходилось то и дело наталкиваться на приказы, которые иллюстрируют чинов подведомственной начальнику каторги администрации с крайне прискорбной стороны: «отсутствие основных начал дисциплины и служебного порядка среди служащих», «неисполнение приказов», прямое «ослушание», «дерзость и непочтительность», даже по отношению к высшим и т. п. — красной нитью проходят через все эти приказы. Таким же неблагонадежным составом чинов местной каторжной администрации можно объяснить себе частые переводы и перемещения служащих с места на место, что уже само по себе должно крайне вредно и неблагоприятно отражаться на участи арестантов. Естественно, что о такую преграду, уже помимо всего прочего, могут разбиться в прах даже самые лучшие желания.
Чтобы не быть голословным, приведу на выдержку несколько «приказов».
Приказ от 16-го июля 1891 г. за № 257 констатирует факт отсутствия основных начал дисциплины и служебного порядка среди служащих, а равно и факт неисполнения многих приказов начальника каторги. Приказом (№ 12) от 10-го февраля 1893 г. назначается формальное следствие над старшим смотрителем одной команды по обвинению его в преступлении, предусмотренном одной из статей уложения о наказаниях. Приказ (№ 35) от 27-го мая 1893 г. устраняет от исполнения обязанностей одного из смотрителей команд вследствие заявления начальнику каторги личных жалоб каторжников на превышение им власти и т. п.
Особливое положение занимают здесь каторжники, состоящие в должности прислуги у начальствующих лиц. Некоторым (это, конечно, зависит от того, у кого им приходится служить) живется сравнительно недурно. Самое важное — это то, что каторжники этой категории пользуются одним из драгоценных даров, которого лишены все прочие, — сравнительной свободой, хотя бы только в тесных пределах лагеря. Иные из них достигают даже иногда особого доверия и вследствие этого и самое их положение обособляется на каторге. Мне вспоминается, например, рослая, могучая фигура одного каторжника-черкеса, занимавшего роль охранителя при начальнике каторги и сопровождавшего его всюду, как самая верная собака. Даже по внешнему виду он резко отличался от всех своих собратьев по несчастью: высокая кавказская шапка черного барашка, кавказский бешмет и даже кавказский кинжал — были постоянными и бессменными принадлежностями его костюма. Пользуясь особым доверием и сравнительно большой свободой, он, однако же, никогда не злоупотреблял ею, невзирая на свой дикий, необузданный, свободолюбивый нрав.
Вспоминается мне еще Яков Прылыпа, черкасский хохол, попавший на каторгу за участие в самосуде над конокрадом. Ныне он состоял банщиком при инспекторской бане.
Наивный, простой, добродушный и феноменально честный (по отзывам всех знающих его) он производил крайне тяжелое и удручающее впечатление. По его словам (а он рассказывает об этом так искренно, что ему нельзя не верить) он взял чужой «грех» на себя, как велела «громада», чтобы вызволить «стариков». «Страшно тут с злодиями», — сказал он мне один раз. Не зная за собой ничего дурного, он искренно считал всех прочих товарищей «злодиями», о которых он рассказывал подчас невероятные по своей наивности вещи. Морской переезд (вокруг Азии) произвел в нем какой-то сумбур, в котором перемешаны были факты действительности с самыми странными фантазиями.
Вот что рассказывал он мне, например, о существующих на пароходе, перевозящем каторжников, способах укрощения их.
— «Як заведуться эти прокляти татаре (каторжники), так у нас такый гомин (шум), — неначе в пекли (аду). Та тилько з нымы ахвыцеры и умиють справляться... Схватють одного, кынуть в Камчатку, чи-то в канцерь; як посыдыть там, — так и лопне: од раза — брык и лопне...
— «Ось бачишь, лопнув, — показуеть нам ахвыцер, то и вам буде!»…
Прылыпа, очевидно, имел в виду имеющуюся на пароходе камеру, в которую сажают провинившихся преступников.
* * *
Праздничный день и к тому же ненастье. Работы прекращены, и вся каторга с самого раннего утра сидит в своих бараках[166]. Темный и мрачный барак кажется еще угрюмее и печальнее под давящей его серой, свинцовой тучей, извергающей целые потоки воды на раскисшую от продолжительного ливня землю. Тоскливо и уныло в бараке, но выйти нельзя: вооруженный конвой зорко охраняет единственную выходную дверь и тщательно следит за малейшим движением и шумом в бараке.
Но внутри, по-видимому, все тихо, и ничто не возбуждает подозрений в конвойном: он так же часто и мерно совершает обычный свой круг, как и прежде.
Между тем, внутри далеко не спокойно.
Пользуясь выпавшим ей на долю редким праздником, каторга старается наверстать потерянное время и по-своему развлекается. Там внутри идет теперь большая картежная игра, распивается водка, наполовину разбавленная водой, и идут всякие другие азартные игры. Под личиной наружного хладнокровия и спокойствия, усыпляющей бдительность зоркого стража, играют и разгораются самые жестокие страсти. Обезопасив себя со стороны зоркого глаза конвойного путем установления целого ряда сигнальщиков, как бы невинно разглядывающих дверное окошко, а между тем тщательно и неослабно следящих за каждым движением караульных, — каторжники расходятся вовсю, не сдерживая своих страстей. По стоит сигнальщику полушепотом произнести условное слово «вода», «24» и т. д., как карты и водка моментально исчезают, лица игроков, за мгновенье до этого чуть не дошедших до ножей, сразу преображаются, и самый тонкий психолог не заметил бы ничего подозрительного в них.
Страсть к
