что первые посетители Китая создали даже целые легенды о его ценности. Миссионер Вероль, один из первых европейцев, посетивших Китай, уверяет, например, что в его время один фунт женьшеня стоил в Китае двадцать тысяч рублей! Де-ла-Брюньер уверяет, что корешок толщиной в палец стоил до 2000 рублей!
Женьшень
В действительности, эти цифры сильно преувеличены, но, все-таки, и существующая цена — от 1 до 100 р. за корень среднего достоинства — так велика, что многие китайские купцы наживают большие состояния на скупке этого корня.
Значительная стоимость его объясняется тем, что он встречается крайне редко в диком виде и приходится иногда недели и месяцы, терпя голод и жажду, рискуя ежесекундно наткнуться на хищника, бродить по трущобам, не спуская взора с травы и осторожно раздвигая ее перед собой палочкой, чтобы как-нибудь не повредить этого нежного растения. Сколько страху натерпится искатель, сколько тревог, лишений, опасностей приходится испытать смельчаку раньше, чем он наткнется на корень! И как велико бывает его разочарование, когда, проблуждав десятки дней по скрытым от солнца узким горным долинам, он, в конце концов, натыкается лишь на тощий корешок. Все его мечты разбиваются в прах, потому что такая добыча стоит всего несколько десятков рублей. Зато, если ему удается наткнуться на большой, толстый и вполне сформировавшийся корень, — восторгу его нет пределов. Бедный до сих пор искатель становится сразу богатым, ибо женьшень, подобно алмазу и другим драгоценным камням, страшно и непропорционально весу, растет в цене. Такие случаи весьма, однако же, не часто выпадают на долю искателей. Большей частью, им приходится пробавляться мелкими корешками, наиболее часто, — но в тоже время и редко, если принять во внимание риск, затрату времени и труда, — встречающимися ему по пути.
Нужно еще и то иметь в виду, что найти корень еще не значит добыть его и извлечь из него всю ту пользу, которую он может дать.
Женьшень — растение очень нежного свойства, и нужно с величайшей осторожностью выкопать его из земли, предохранить от влияния воздуха, завернуть в бумагу, тщательно уложить, как зеницу ока блюсти для того, чтобы все труды не пропали бесследно.
Обыкновенно, опытному искателю удается в течении лета найти от 15 до 40 корешков, которые он до окончания промыслового сезона сажает в землю в укромном месте, вблизи которого находится район его промысла.
Но и этим еще не все достигается. Раньше, чем сделать корень пригодным для употребления, приходится проделать массу сложных манипуляций для того, чтобы придать ему, наконец, ту целебную силу, в которую так свято и слепо верят китайцы. Сначала отделяется приставшая к корню земля и травяные частицы. Это — дело нелегкое, особенно когда приходится очищать верхнюю часть корня, изборожденную морщинами и складками, что достигается только при помощи туго, как тетива у лука, натянутой на маленьком прутике шелковой нитки.
После этого приступают к приготовлению корня. Очевидцы описывают этот кропотливый процесс следующим образом.
Корень кипятят минут 5-10 в сахарной воде; затем, обернув промасленной бумагой, его около получаса подвергают действию водяных паров. И только после этого корень высушивается и считается окончательно готовым к употреблению[107]. Но и в этом виде он требует крайне осторожного с собой обращения и его чрезвычайно остерегаются брать или трогать руками, а в случае нужды его берут двумя цилиндрическими палочками. Употребление женьшеня сильно распространено между китайцами: почти у каждого из них на груди постоянно висит мешочек с этим спасительным корнем, с которым китаец никогда не расстается.
Высокая оценка женьшеня, с одной стороны, и трудность добычи его в диком виде — с другой, с давних пор вызвали в крае возникновение искусственной культуры его на специальных плантациях, устраиваемых в тайге богатыми владивостокскими и даже пекинскими купцами и приносящих им тысячи рублей годового дохода.
Кинь-Кою-Сану пришлось около двух лет проработать на одной из таких плантаций, и он сообщил мне не лишенные интереса подробности об этой своеобразной и дорогостоящей культуре.
Для плантации обыкновенно выбирается место, по своему местоположению и свойствам подходящее к природному месторождению женьшеня. Наиболее удобными для разведения его считаются узкие горные долины, причем для сообщения ему тени и влаги все место, отведенное для плантации, обносится глухим и частым забором и прикрывается палатками или навесами из белой дабы. Земля под посадку женьшеня тщательно просеивается и после этого из неё устраивают ровные грядки, уход за которыми просто изумителен. Женьшень рассаживается правильными рядами и подвергается тщательному надзору со стороны 15 — 20 рабочих (по преимуществу беглых китайцев). На каждой плантации имеется до 15 — 20 тысяч корней этого растения, половина которых ежегодно идет в продажу; остальные же остаются дорастать.
Очень часто плантатор отправляет беглых китайцев в таежные горы искать дикий женьшень, и если он не достиг на свободе внушительных размеров, придающих ему особенную ценность, то плантатор дает ему на своей плантации дорастать. Искусственно разводимый женьшень в глазах китайца не имеет силы и значения дикорастущего и продается значительно дешевле последнего, тем не менее, несмотря на большую затрату труда и дорогостоящую культуру, он дает, все-таки, такой крупный доход, что многие плантаторы наживают большие состояния.
К сожалению, пример китайцев не приносит никакой пользы ни русскому населению, ни правительству, так как промысел не обложен никакими пошлинами в пользу казны. На III-м Хабаровском съезде был, правда, возбужден вопрос о подчинении контролю китайских плантаций, но «в виду трудности надзора за ними» обложение их было признано преждевременным, «впредь до увеличения русского населения в крае. А, между тем, даже по официальным сведениям, далеко не выражающим истинного положения дел, вывоз женьшеня только чрез Владивосток, морем, «не считая того, который бесконтрольно провозится через сухопутную границу», достигает в иные годы более 21.000 рублей[108]. А сколько его провозится тайно!
Русским поселенцам, живущим зачастую бок о бок с манзовскими плантациями, пример их соседей приносит также мало пользы. Впрочем, в этом винить нужно уже не хищников-манз, а самих русских, — их инертность, неподвижность, отсутствие предприимчивости. Только этим, да еще нелюбовью и подозрительностью ко всякому новому, необычному роду культуры и можно себе объяснить то, что русский поселенец не берется за культуру женьшеня, приносящую его трудолюбивому, практичному и деятельному соседу огромные доходы, и рядом с ним перебивается, не умея приспособиться к местным условиям с хлеба на воду.
* * *
Солнце уже значительно склонилось к закату, когда я удалялся средь немолчного леса от фанзы Кинь-Кою-Сана.
Безмолвный, одинокий, забытый, — один
