class="p1">Насчёт духовного мы, конечно, не уверены. Отец тринадцати бодрых и весёлых детей, из коих старшие уже сами обзаводятся семействами, вряд ли может считаться совсем уж духовно несостоятельным. Возможно, тридцатилетний Евгений Якушкин просто не увидел в нём того, что хотел: несгибаемого борца за народную свободу. Но, пожалуй, Давыдов таковым никогда и не был. А был он гусар и барин с идеалами. И главное – человек, полный жизни. Это качество отразилось многократным эхом в его потомстве.
Через месяц после встречи с Евгением Якушкиным Давыдов скончался.
Старшие дети Давыдова, рождённые до брака, были по ходатайствам влиятельных родственников со временем узаконены; воспитанием их занимался дядюшка Пётр Львович, дочерей Елизавету и Екатерину в 1832 году взяла на воспитание графиня Софья Чернышёва-Кругликова, сестра декабриста Захара Чернышёва; впоследствии они приехали к родителям в Красноярск. Сын Пётр тоже отправился в Сибирь и там женился на дочери Сергея Трубецкого Елизавете. Из семерых рождённых в Сибири двое, Иван и Лев, с высочайшего дозволения были определены в Московский кадетский корпус под фамилией Васильевы. Лев, кстати говоря, впоследствии женился на сестре композитора Чайковского. В 1856 году всем детям были возвращены права дворянства и право именоваться по отцу.
Дело № 73
Александр Викторович Поджио
Вероисповедания римско-католического; по собственному признанию, до ареста несколько лет не бывал на исповеди.
Родился 14 апреля 1798 года в Николаеве, детство прошло в Одессе.
Отец – Витторио Амадео (Виктор Яковлевич) Поджио (Poggio), прибыл в Российскую империю и принят на службу подлекарем в 1783 году; вышел в отставку секунд-майором, умер в 1812 году в Одессе[185]. Мать – Магдалина Осиповна, урождённая Даде, владела селом Яновка Чигиринского уезда Киевской губернии (около 400 душ крепостных), заложено и в долгах[186].
Образование получил дома и в частном учебном заведении, именуемом Одесским институтом. Отец намеревался отдать сына в иезуитский пансион в Петербурге, забрав его из училища, однако не успел осуществить это намерение, и до вступления в службу Александр Поджио находился дома.
В 1814 году принят на службу подпрапорщиком в гвардейский резерв и вскоре причислен к лейб-гвардии Преображенскому полку. В 1816 году произведён в прапорщики, в 1818-м в подпоручики, в 1820-м в поручики, в 1823-м в штабс-капитаны; в том же году переведён майором в Днепровский пехотный полк. В марте 1825 года уволен в отставку по прошению с производством в подполковники.
Не позднее 1823 года вступил в Южное общество.
Приказ об аресте подписан 27 декабря 1825 года. 3 января арестован в своём имении, селе Яновка. Доставлен в Петербург 11 января.
Осуждён по I разряду, приговорён в каторжные работы вечно, срок сокращён до 13 лет.
Приметы: рост два аршина семь вершков[187], лицом бел, чист, волосом чёрн, глаза жёлто-карие, нос продолговат, с горбиною.
Отправлен в Сибирь через Кексгольмскую и Шлиссельбургскую крепости. Отбывал каторгу в Читинском остроге и Петровском заводе. С 1839 года жил на поселении в Иркутской губернии, где оставался некоторое время после амнистии 1856 года. В 1859 году вернулся в Европейскую Россию. Выезжал за границу.
Умер 6 июня 1873 года в имении С. Г. Волконского Воронки Черниговской губернии.
Какими путями Александр Поджио попал в круг заговорщиков и состоял ли в Союзе благоденствия – не вполне ясно.
Из показаний Александра Поджио:
«В 1819 году начался мой ропот, а с 1820 года первоначальное мое вольнодумство. Сношения мои со многими из членов способствовали к сему».
Но от «первоначального вольнодумства» до участия в заговоре далеко.
Как этот безродный иностранец оказался в самой гуще русской дворянской крамолы? И кто он вообще – итальянец по крови, одессит по воспитанию, гвардии офицер по службе, сибиряк по будущему (и основному) месту жительства? Сам себя он всегда будет называть русским, хотя так до самой смерти не избавится от заморского акцента.
Пожалуй, самое точное слово, определяющее его, – вольнодумец. Не хочет он жить по указке, заниматься благонамеренной рутиной, выслуживать чины и награды. Служба ему тесна, северный имперский лёд враждебен жаркому южному сердцу. Вот и портрет его – портрет типичного вольнодумца: чернокудрый итальянский карбонарий с затаённой русской мечтой во взоре.
Но, помимо свойств натуры, в тайное общество привело его столичное гвардейское знакомство. Возможно, имело место влияние Лунина, этого мастера поджигать наполненные горючей смесью сердца: с ним Поджио познакомился в 1821 году, во время похода гвардии к западным границам империи. Возможно, сыграло роль опасное обаяние Никиты Муравьёва. Именно от него, отправляясь в 1823 году из Петербурга в киевское имение матери, Александр получил письмо для передачи Пестелю. С этим пакетом прибыл в Киев, в дом Василия Давыдова, давнего знакомца и соседа по имению. Результат – вхождение в круг самых вдохновенных южных заговорщиков, где верховодят Давыдов, Муравьёв-Апостол, Пестель. Идеи последнего – как раз то, чего требовал темперамент Поджио: ниспровержение постылой имперской повседневности, заговор ради неведомой, но прекрасной свободы.
Из показаний Александра Поджио:
«Пестель мне говорил в Линцах о необходимости составления временного правления, которое должно было сосредоточить все отрасли властей… Пестель мне читал отрывки Русской правды в 1824 году при начале его сочинения. Помню, читал мне статью о разделе земель и вольности мужиков, составление волостей общественных…»
«Пестель мне говорил здесь о всём плане его введения чистого народодержавного правления. Должно было быть учреждено временное Правительство, основательное же составлено должно было быть из трёх членов; Верховная Дума (Senat Conservateur) и Народное Вече из представителей народа. Я во всём с ним соглашался… К сему исполнению мне Пестель сказал: мне нужно теперь двенадцать человек надёжнейших и… кажется упомянул что и Бестужеву дал сие поручение. Сей неоднократно в разговорах наших мне говорил: „Я имею людей для удара…“ Я меры сии одобрял».
Имя Александра Поджио сразу же замелькало в материалах следствия.
Хуже всего то, что явились показания о намерении подполковника в декабрьские дни взбунтовать войска на выручку Пестеля и других арестованных. И даже что-то о готовности самому пойти на цареубийство. Вероятно, это было сказано сгоряча: темперамент…
В 1839 году обращён на поселение в селе Усть-Куда близ Иркутска, вместе с братом Осипом (о котором – следующее дело). Позднее жил в Урике и в Иркутске. Из всех декабристов ближе всех был с семейством Волконских. (Злые языки объясняли этим якобы возникшее охлаждение между Сергеем и Марией Волконскими, но это не более чем сплетни губернского города.) Болел порой очень опасно, по-видимому мочекаменной болезнью; однажды, в 1841 году, вовсе был при смерти, но выжил и вполне поправился. Занимался земледелием, зарабатывал уроками иностранных языков – в частности, был учителем сына Волконских Михаила и сыновей иркутского купца Андрея Белоголового.
