а назад его уже не пропустили. Устав ждать, Гиз попросил других слуг принести ему что-нибудь перекусить, и ему принесли блюдо слив.
Через некоторое время Гизу сообщили, что король его ждет. Гиз встал, спокойный и любезный, и предложил оставшиеся сливы дворянам, стоявшим рядом. Они прекрасно знали, что в соседней комнате Гиза поджидают убийцы, – но никто из них не предупредил его. Все, что они смогли сделать, – это вежливо кивнуть, избегая смотреть ему в глаза.
Гиз пошел к королю. В королевской спальне на него набросились убийцы с обнаженными клинками и начали наносить ему удар за ударом. Он пытался защищаться, его бесстрашие смутило нападавших, но что он мог сделать против них один! Я как будто слышу его голос:
– Какое предательство! Сир, какое предательство!..
Наконец его силы иссякли, и он упал – но убийцы продолжали вонзать клинки в его тело. Он сказал им:
– Господа, пощадите, это оскорбляет меня…
Только тогда в них проснулись остатки чести. Он лежал на полу у подножия кровати, весь израненный, истекая кровью, уже ощущая холод смерти. Анри, моя первая любовь! Убийцы обступили его… Один из королевских фаворитов повелительно сказал:
– Месье де Гиз, просите прощения у короля за свое предательство!
– И у Бога! – добавил другой.
Гиз посмотрел на них уже тускнеющими глазами и выговорил:
– Miserere mei, Deus…[57]
Начало его любимой молитвы… Из-за портьеры осторожно выглянул король, подошел к Гизу, побелел как полотно и нервно приказал:
– Ну чего вы ждете? Кончайте его!
Потом арестовали сына де Гиза, а его брата, кардинала Лотарингского, заперли в одной из комнат замка, где он провел мучительные сутки. Король никак не мог решить, что с ним делать, и наконец приказал тоже его убить. Это было сделано на следующее утро. И в этот раз мой брат не решился действовать быстро и честно и вынес приговор, не глядя своим жертвам в глаза… Он медлил не от жестокости, а оттого, что никак не мог заглушить голос своей совести.
После убийства Гизов во всей Франции поднялась волна гнева. Сестра герцога Гиза герцогиня Монпансье уже не предлагала отправить «брата Анри» в монастырь, а призывала на его голову все кары небесные. Католические проповедники переставили буквы в имени Henri de Valois[58] и теперь называли короля не иначе, как получившейся анаграммой – le vilain Hérode[59]. Народ проклинал его, а фанатики предрекали скорый конец света.
Милый Анри де Гиз! Я ни в чем не упрекаю тебя. Я могу только оплакивать твою судьбу. Если бы нас не разлучили в молодости, если бы я была с тобой рядом, твои враги не причинили бы тебе никакого вреда! Я почему-то уверена в этом. Моя интуиция помогла бы нам миновать все ловушки недругов, преодолеть невзгоды, а моя нежность смягчила бы твой гордый, упрямый нрав, который довел тебя до беды… Милый мой, как же так!
Ты назвал короля предателем. Король слышал эти слова. На его губах в этот миг играла высокомерная улыбка победителя, но я уверена, что сказанное тобой достигло его сердца. Никакая ложь не устоит перед правдой. Предав тебя, мой брат обрек себя самого на невыносимые душевные муки. Зачем? Зачем?…
Умирая, ты прошептал: «Miserere mei, Deus»… Это были твои последние слова. И сейчас, молясь за тебя, я читаю пятидесятый псалом, который начинается с этих слов.
– Miserere mei, Deus, secundum magnam misericordiam tuam. Et secundum multitudinem miserationum tuarum, dele iniquiatatem meam…[60]
Каждый, кому приходилось терять близких, знает, как пустеет земля, когда с нее уходит любимый человек. Как бесприютно качаются деревья под ветром, как становится безразлично, что будет завтра… В этот вечер я долго стояла на холодном ветру и смотрела с высоты замка на суровые стены и хмурые горы, покрытые лесом. Мне вдруг вспомнилось, как давно, в детстве, я стояла на холодном ветру, оцепенев от ужаса, и смотрела на повешенных после Амбуазского мятежа. Тогда ты подошел ко мне, взял за руку и увел в комнаты, в тепло, прочь от ужасов войны. И сейчас мне все время кажется, что ты вот-вот подойдешь, возьмешь меня за плечи и уведешь отсюда. А потом, как страшный черный провал под ногами, возникает мысль, что я уже никогда тебя не увижу – не услышу твоего голоса, не получу от тебя письма… До сегодняшнего дня я не осознавала, что все эти годы испытаний и потерь жила надеждой быть с тобой! Что же мне делать теперь, Анри? Я так хочу встретиться с тобой, так хочу увидеть тебя! Что же мне теперь делать?
Как я рада, что в последних письмах говорила тебе о своей любви! Как я рада, что ты знал о том, что я, несмотря ни на какие препятствия, всегда продолжала любить тебя! Ты оказался единственным, кто протянул мне руку и поддержал в дни опалы и унижений. Благодаря тебе я сейчас в безопасности. Неприступные стены этого замка, окружающие его безлюдные горы – все, что так пугало меня, все, что я так ненавидела, когда попала сюда, теперь стало памятью о тебе, твоей незримой защитой. Я твердо верю, точно знаю, что в этом замке со мной не случится ничего плохого.
Сколько раз, теряя дорогих мне людей, я утешала себя мыслью, что они, ушедшие, больше не мучаются, что им теперь легко – боль прошла, несчастья позади, путь, полный опасностей и тревог, пройден… Но сейчас я думаю об этом и не могу сдержать рыдания. Я падаю на колени, не в силах осознать, что больше никогда тебя не увижу. Ты, бывший в шаге от трона, никогда не станешь королем Франции. Какая это потеря для страны, для всех нас! Как страшно звучит слово «никогда»! Милый мой, ты так и не узнал счастья, не успел. Ты узнал только бесконечное стремление к чему-то недостижимому, вечную борьбу с собой и с обстоятельствами, несправедливость и страдание. Ты приучил себя к жестокости, закалил свою волю, ты бестрепетно выносил любую боль – но внутри остался таким же нежным, открытым и благородным, каким я полюбила тебя. Да, тебя многие боялись и ненавидели, многие считали тебя бессердечным и надменным, но что бы ни говорили о тебе злые языки, что бы ни судачила молва – я всегда видела тебя другим, таким, какой ты есть! Немного успокоившись, я опять начинаю молиться за твою душу, но меня снова и снова душат слезы.
Нет, я не в силах сказать тебе «Прощай!». Я
