Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

из их полотен почерпнул характерную ауру, которой наполнил свои книги. Шанхай, который мы видим в «Доброте женщин», – это галерея неизвестных шедевров Дали, Магритта, Дельво и других. Мертвые китайцы, лежащие у входа в разрушенный бомбежкой парк развлечений, «покрыты слоем белой пыли, сквозь которую проступают темные пятна, словно трупы надели камуфляжные костюмы». Образ, достойный Де Кирико. Оторванные руки Баллард с жутковатой простотой называет «потерянными». Личные шоферы везут скучающих экспатов на поля прошедших боев, где открытые гробы напоминают «выдвинутые ящики шкафа, который перерыли сверху донизу». Из-за вмятых в землю стреляных гильз «кажется, что ходишь по золотым дорожкам», а убитые солдаты лежат «в осыпавшихся траншеях, по пояс в земле, словно уснув в заброшенном дортуаре». Будучи вынужден наблюдать такие картины в обществе изящно одетых дам, «отгоняющих веерами мух от лица», Джим получает кошмарный опыт, впитывает эмоционально-этические конфликты, которые охарактеризуют собой двадцатый век.

Если странный, безумный Шанхай является в романе провозвестником Аушвица, Вьетнама и бессмысленного хаоса современного инфопространства, то учеба Джима на медика в послевоенном Лондоне раскрывает принципы Балларда как прозаика. В эпизоде, где Джим препарирует труп, подруга предупреждает его: «Сперва надо срезать весь жир, иначе не доберешься до фасции». Это очень точная метафора клинически четкого подхода Балларда к повествованию, его невероятной смеси концентрации и легкости. И, хотя Баллард любил противопоставлять себя ярым авангардистам от литературы, утверждая «я писатель в душе глубоко старомодный», он отрицал приемы, с викторианских времен лежащие в основе добротной популярной прозы. Сюрреалистский акцент на необъяснимом и свойственное научной фантастике снисхождение к беспорядочным описаниям и неестественным диалогам отвечали его собственным взглядам, но, возможно, разочаровывали некоторых читателей.

В сфере телесности и особенно секса Баллард противоречит канонам английской литературы сильнее всего. Трудно представить другого британского писателя, способного выдать что-то вроде: «По моему лицу скользнули ее маленькие, стертые от стирки ладони. Они пахли губной помадой, спермой и анальной слизью». Частые упоминания пениса, половых губ, простаты и тазовых костей подчеркивают мнение Джима, что «Анатомия» Грея – книга гораздо более важная, чем «Улисс». Даже в главе, которая посвящена супружеской любви и чуду новой жизни, мы видим, как Джим вправляет Мириам прямую кишку, которая выпала во время родовых схваток. Те, кто начал читать Балларда с «Империи Солнца», номинированной на Букеровскую премию и лишенной даже намека на секс, возможно, сочли такую откровенность неприятной. И Баллард, обретя известность после ее выхода, действительно получал возмущенные письма: люди сожалели, что стали читать другие его книги. Да, он разделял пренебрежение Уильяма Берроуза к «правилам хорошего вкуса», однако его акцент на телесном – не просто способ шокировать читателей. Не веря в бессмертие души, в мистицизм вечной жизни, в котором находили утешение более «духовные» авторы, он бесстыдно восхищался плотью – каждой порой кожи, каждым ее шрамиком и прыщиком. Эпизод в «Доброте женщин», где Джим вскрывает женский труп, Баллард выписывает деликатно и почтительно, даже благоговейно.

При всем своем модернизме Баллард все-таки рос на традициях предыдущего поколения, на «Бигглзе» и «Чамз». И эти ценности он отбросить не мог. Отсюда его противоречивое восхищение солдатами, презрение к пораженческому настрою англичан в Сингапуре и любовь к военным самолетам, которую он пронес через всю жизнь. Все это делало его совершенно чужим для нового поколения – длинноволосых пацифистов с их шумными протестами. И причина не только в возрасте: и Уильям С. Берроуз, и Тимоти Лири были много старше, но их обоих трудно представить плечом к плечу с Джимом и почетным караулом Королевских ВВС на похоронах давно погибшего пилота «Спитфайра». Из этой сцены становится ясно: Баллард, который цинично смотрит на многое, к павшим воинам относится со скорбным почтением.

Бо́льшая часть книги писалась в период с шестидесятых до начала семидесятых, когда Баллард уже замыслил сюжеты, которые принесли ему славу знатока общественной анатомии. И его взаимоотношения с этим периодом были очень необычны. Его не трогала музыка, не влекло очарование психоделии, а идеализма хиппи он попросту не понимал. Поэтому, в отличие от многих экспериментаторов, оставался равнодушным к духу шестидесятых. Да, его радовала та встряска, которой подверглась классовая система, та волна контркультуры, которая, поднявшись, принесла ему популярность. И все же в «Доброте женщин» он рисует шестидесятые как эпоху, где наркотики, громкие политические убийства, послевоенные психотравмы и телевидение лишают общество разума. «Упадок чувств и эмоций, угасание настоящей страсти опалили это несчастное десятилетие, словно безжалостное солнце – детскую площадку».

В чем же искать надежду, если общество сошло с ума, а мир вокруг исходит ядом? В доброте женщин? Неужели это женская забота помогает Джиму (и автору вместе с ним) выстоять и идти дальше? Да, название книги предлагает нам считать именно так. Но более внимательный взгляд ставит эту идею под сомнение. У Джима нет матери, а есть только вечно угрюмая няня, которая всего лишь приглядывает за ним. Потом, во взрослой жизни, появляется непостоянная и неверная любовница Салли Мамфорд с явной тягой к самоуничтожению. Даже Мириам, жена, хоть и поддерживает его, вечно желает перемен, рассматривает брак как «поворот с прямой дороги в тупик». Но в конце концов она, как и собственная супруга Балларда, внезапно умирает, оставляя его одного растить троих детей. «Соблазны развязки» – вот более подходящее название для этой книги. И действительно, в последних главах мы видим явно притянутые за уши сцены секса, когда женщины, что-то значившие в жизни Джима, вдруг снова возникают рядом, чтобы заняться с ним любовью. Это отчаянная попытка автора связать все воедино путем надуманных диалогов и обмена физиологическими жидкостями. Если какие-то женщины и были для Джима (как и для самого Балларда) спасением, так это его дочери, которые дарили отцу, топившему горе в бутылке, ту стабильность и утешение, ту любовь и счастье, в которых он так нуждался.

Баллард был не лишен эмоций – как не лишены их и его работы. И отстраненность, которую многие критики называли истинно баллардовской, вовсе не такая ледяная и всеобъемлющая, как представляется. В романе «Доброта женщин» теплые чувства – сострадание, страсть, родительская любовь, дружеская привязанность – полноводной рекой текут глубоко под кожей. Но, подобно венам, которые сжимаются или спадаются при приближении инфузионной иглы, эти чувства избегают баллардовского пера, беспристрастного, как скальпель патологоанатома. «Доброта женщин» – любопытная смесь, сочетание, порой не совсем удачное, беспощадной жесткости ранних, более фантастичных работ и новой для него человечности, которая вытеснила извращенный мистицизм. За много лет до этого, когда издательство вернуло «Автокатастрофу» с комментарием «автор психически болен и лечению не подлежит», Баллард только воодушевился, ибо это подтверждало: книга задевает за живое. Но к 1991 году он уже не