остриженные светлые волосы и вонзил в меня хищный сощуренный взгляд.
— Чего уставилась? Удивлена, что здесь чисто, уютно и цивильно? — Нойманн ядовито ухмыльнулся. — А ты думала мы в каждом помещении людей заживо режем?
От возмущения я едва не подавилась собственной слюной и уже забыла про страх, сковывавший мышцы во всем теле.
— Вы не можете просто так распоряжаться мною! Я же… я же остарбайтер, и должна находиться на своем рабочем месте! — возразила я, едва не лопнув от возмущения. — Я не ваша игрушка: захотел — вызвал, поиграл — выбросил.
Кристоф разразился громким сухим смехом, вальяжно откинув затылок. По коже тут же пробежался мороз, и я по привычке нахмурилась, с силой стиснув челюсть.
— А чья ты игрушка? Мюллера? Тебе, наверное, нравилось быть его куклой, — он усмехнулся, теребя пальцами перьевую ручку. — У солдата одна игрушка — пистолет, а не дешевая советская кукла. Ты такая смешная… я и не замечал раньше. Подумаю оставить тебя в живых после того, как все закончится…
— Я не была ничьей игрушкой до тех пор, пока вы не пришли в прачечную, — сквозь зубы процедила я, все еще оставаясь стоять посреди кабинета.
Мужчина расслабленно откинулся на кожаную спинку кресла и подложил ладони под голову. На его устах не прекращала мелькать издевательская ухмылка, а глаза с хитрой зеленцой сверкали пугающим блеском.
— Правда что ли? А как же Мюллер? Наш самый настоящий предатель с русскими корнями… — он задал вопрос скорее самому себе, нежели мне. — Он много с тобой светился. И ночевала ты в его доме… Дай угадаю, всю ночь тебя на русском допрашивал? — мужчина усмехнулся куда-то в сторону, и я заметила морщинки вокруг его глаз. — Впрочем, признаюсь честно, было ужасно забавно играть с вами. Как тебе идея с фотографированием каждого гостя на свадьбе? Согласись, гениальный ход, да? Мне нужна была твоя свежая фотокарточка, чтобы сравнить ее с сотнями документов остарбайтеров и убедиться в твоем происхождении. Но при этом нельзя было вызвать у тебя лишних подозрений и спугнуть… Но еще забавнее было устроить тот спектакль с пьяными офицерами на свадьбе. Я должен был проверить Мюллера. Узнать вступится ли он за тебя. И даже если и вступится, то каким образом? Парочка выбитых зубов и поврежденный нос у тех бедолаг достаточно убедили меня в том, что он питает к тебе чувства, которые не следует питать немецкому офицеру к остарбайтеру…
Стало нехорошо от одной мысли, что полковник все знал. Все то время он следил за нами и играл в какие-то только ему известные игры.
— У нас ничего не было, — твердо заявила я, поджав губы.
— Но к этому все шло… А впрочем, уже не так важно, — неожиданно заявил он, будто эта тема ему уже успела наскучить. Офицер встал из-за стола, достал портсигар с зажигалкой из кармана кителя и зажег сигарету. — Надеюсь, он уже гниет где-нибудь под Варшавой.
Я отчетливо ощутила, как побледнела не на шутку. Как мир вокруг пошатнулся, а земля под ногами затрещала по швам. Кристоф с наслаждением выдохнул табачный дым, и лицо его засияло широкой белозубой улыбкой.
— Это была шутка. Всего лишь безобидная шутка. Можешь расслабиться, — он вновь сухо посмеялся. Мои страдания явно забавляли его, и приносили удовольствие наравне с сигаретой, зажатой меж зубов. — Уехал твой несостоявшийся жених в Прагу. Вместе с фройляйн Хоффман. Да… А ты что думала? Он спасет тебя, вы без проблем поженитесь и все у вас будет прекрасно? Как бы не так… Привыкай, русская… Жизнь — это не книга и не синематограф, где в конце все счастливы. В жизни обязательно кто-то страдает. И, как правило, этот кто-то — каждый из нас. Исключительно каждый.
Я сглотнула подступающие предательские слезы и не могла понять отчего плачу: от того, что не увижу его больше, и наша история закончилась, так и не начавшись… или от того, что у него все хорошо, и он уехал в командировку в Прагу.
— Если вы сами привыкли страдать, это не значит, что отныне весь мир должен быть обречен на вечное страдание, — сухо процедила я, опустив испуганный взгляд.
Офицер Нойманн некоторое время внимательно наблюдал за моими молчаливыми душевными терзаниями и подошел ко мне на расстояние нескольких шагов. А после, словно не услышав моего ответа, продолжил издевательский монолог:
— Вы, русские, настоящие дикари и бездельники, не годящиеся на что-то великое. Да и к тому же, коммунисты выгнали всю интеллигенцию из страны. Чего от вас еще ожидать? На фоне немцев вы выглядите как грубые мужики с топорами и бестолковые доярки, которыми управляют чокнутые коммунисты. А вы и рады плясать под дудку Сталина, да? — он злобно рассмеялся, а я едва сдерживала себя, чтобы не плюнуть в его наглую рожу. — Чего смотришь так? Хочешь возразить? Сказать, что все это ложь? Вот только в этом случае подтвердишь мои слова.
— Хочу понять на кой черт вам сдалась русская дикарка, — невозмутимо процедила я сквозь зубы, продолжив испепелять взглядом стену позади него.
— Ты ошиблась, когда говорила, что я не могу распоряжаться тобою. Я волен делать с тобой все, что заблагорассудится. Захочу — выкуплю… как сестру твою, — Кристоф наслаждался моим оцепенением и тем, как краснеют мои щеки от возрастающей ярости к нему. Он злобно улыбнулся и наклонился чуть ближе, перейдя на шепот. — Да вот только полы драить у меня есть кому… твоя сестра только на это и годится, по-немецки ни черта не понимает. А вот ты… — он окинул меня омерзительным и оценивающим взглядом. — Ты ценный экземпляр. На немецком почти без варварского акцента говоришь. На пианино научили играть, простым манерам обучили… видишь, как хорошо жить с немцами? Как быстро ты облагородилась. Приодели тебя, обучили, в человека превратили, в конце концов… Да и внешность у тебя достаточно миловидная. Тебя приодеть и вуаля! Не подкопаешься, — офицер остановился, чтобы с наслаждением сделать очередную затяжку, а после добавил. — Ты мне здесь нужна. Вонючую форму еще успеешь перебрать.
После его слов о том, что Анька у него, я едва устояла на ногах. Мир вокруг закружился, сердце подскочило к горлу, меня бросило в жар.
— Ты присядь, присядь. Я же не зверь, мне не жалко, — усмехнулся Нойманн, подойдя к окну с сигаретой в зубах. Но отчего-то из его уст упоминание про зверя звучало крайне неубедительно.
На ватных ногах подоспела к стулу, стоящему напротив его деревянного лакированного стола, а затем со вздохом опустилась на
