в постель, – заставил себя зажечь свечу и усесться за рабочий стол. Он должен написать Сесилу и Елизавете.
«Лорд Дарнли, – писал он, с трудом выводя пером слова, так ему хотелось спать, – удостоен особых почестей после моей последней аудиенции несколько дней назад; остается ждать только титула герцога Олбани, от дарования которого королева обещает воздержаться, пока не услышит, как Ваше Величество относится к происходящему, сообщив мне об этом».
Он вздохнул, надув щеки, потом медленно выдохнул.
«И все же я обнаружил, что королева настолько охвачена любовью или, скорее, гордостью и безумием, что не способна держать обещания, данные самой себе, вследствие чего не сможет сдержать обещаний, данных в этих делах Вашему Величеству».
Ну, теперь главное.
«Королева столь далеко зашла с милордом Дарнли, что дела эти непоправимы, и нет никаких средств расстроить их, кроме насильственных».
Глава 21
Мария одернула на себе камзол, так и сяк покрутила одной и другой ножкой, исследуя, как они выглядят в коротких штанах винного цвета.
– По-твоему, так мои ноги сойдут за мужские? – допытывалась она у Дарнли, стоявшего рядом с ней в ее комнате. – Или они все-таки слишком стройные?
Дарнли выставил для сравнения свою собственную ногу, и она оказалась почти столь же тонкой, как у нее.
– Нет, конечно, не слишком. Самая что ни на есть мужская изящная нога, – отвечал он. – Давай, чего ты тянешь? Мне кажется, ты, что бы ни говорила, боишься поступать по примеру своего отца.
– Когда отец выходил переодетым, он надевал мужской маскарадный костюм, а не женский. Это уже крайний случай. – Она заправила пальцем прядь волос под бархатную шапочку, боясь, что волосы рассыплются, если завязки развяжутся; шапочка была чересчур маленькой для таких волос.
– Из тебя вышел прекрасный мужчина, – одобрил он. – Ты такая высокая, что тебя невозможно принять за другую женщину, кроме тебя самой. А вот королеве Елизавете, хоть она и пониже ростом, каждый день приходится переодеваться женщиной. Она по природе мужчина, и все ее наряды и драгоценности призваны скрывать этот факт, чтобы она могла править как королева, ибо королем ей не стать никогда.
Мария подтолкнула его локтем, поцеловала и завертелась на месте.
– Ты злючка. Но неужели это правда?
– Прачки болтают, что у нее не бывает месячных, как у нормальных женщин, – пояснил он и добавил: – По правде сказать, не болтают, а рассказывают, когда им заплатишь.
– Когда человеку заплатишь, он наболтает что хочешь, – заметила она. – Вот когда он готов сам заплатить за то, что болтает, ему можно верить.
Дарнли сделал нетерпеливый жест.
– Пошли, моя королева. Ты превратилась в идеального мужчину. Вечер проходит, пока мы тут возимся. – Он взял ее за руку. – Пойдем.
Они вместе спустились по маленькой винтовой лестнице, соединявшей спальню Марии с покоями Дарнли в Холирудском дворце, потом проследовали его апартаментами и вышли в широкий наружный двор дворца.
Бегом, взявшись за руки, миновали горящие во дворе факелы, проскочили через подъемный мост и большие ворота, отделявшие дворец от Кэнонгейт и дороги наверх, к городским стенам Эдинбурга.
Стоял прекрасный июльский вечер, небо еще было светлым, хотя минуло десять. По Кэнонгейт сновало взад и вперед множество людей, завершавших дела, так что они пустились по Хорс-Винд, ближайшей к воротам дворца боковой улице, мелькнули на Каугейт, широкой дороге, параллельной Кэнонгейт, и свернули на Блэкфрайерс-Винд. В итоге никто бы не догадался, что они вышли из Холирудского дворца. Пустыми и темными улицами можно было идти незаметно.
– Я люблю Эдинбург, – шепнул Дарнли, когда они остановились перевести дух. – Такой таинственный, такой манящий. Все эти боковые улочки, что ветвями отходят от главной, высокие дома, глухие тупики – так непохоже на Лондон. В отличие от Стерлинга тут можно выходить на прогулку. Я рад, что мы оставили Стерлинг.
Они вместе вынырнули со стороны Блэкфрайерс-Винд и направились вверх по Кэнонгейт. Столько людей было на улице, словно в праздник.
– Добрый вечер, – сказал какой-то мужчина, касаясь своей шляпы.
– Добрый вечер, – ответил Дарнли, прикоснувшись к своей.
И Мария сделала то же самое.
– Добрый вечер, – прогремел другой голос, принадлежащий бочкообразному купцу, целеустремленно прокладывавшему себе путь к воротам Незербоу. Они последовали за ним, прошли через главную эдинбургскую стену и городские ворота и оказались на другой стороне Хай-стрит. Почти сразу же справа стоял дом Нокса. Где-то в глубине горел свет, но в рабочем кабинете, выходившем на тротуар, было темно.
– Нокс спит, – сказал Дарнли, кивая наверх.
– Нокс никогда не спит, – возразила Мария. – Разве что со своей молодой женой.
– Как ты думаешь, они делают то же, что мы?
Мария вспыхнула.
– Нет, сомневаюсь.
– И я тоже, женушка. – Дарнли взял ее руку и поцеловал. – Знаешь, даже сейчас я думаю о том, что буду делать, когда приду к тебе в темноте.
– Да. И я тоже. – Она говорила правду.
Дарнли наклонился, принялся шарить в выложенной гравием водосточной канаве, вытащил камушек и размахнулся, целясь в окно.
– Стой! – Мария схватила его за руку. – Ты что?
– Нокс против нашего брака. – Он попытался выдернуть руку. – Пускай вставит новые стекла.
– Нет! – Мария вырвала у него из руки камень. – Стекла – это не образ мыслей. Он корит меня за каждый промах, зачем же давать ему настоящий повод?
Дарнли вздохнул и отвернулся от окна.
– Я бы с удовольствием расколотил ему башку.
– Кажется, это твоя любимая фраза, – упрекнула Мария. – Ты пригрозил ею старому герцогу Шательро, и…
Мимо прошла только что вывалившаяся из таверны толпа, которая все еще распевала:
Выпивай свой стакан и ставь кверху дном,
Снова, и снова, и снова,
Выпивал я стакан и ставил вверх дном,
В Глазго и в Дувре, честное слово…
– Так ему и надо было. Начнем с того, что мозги у него протухли.
Они шли рядом с городским домом графа Мортона.
– Не твое дело разбивать людям головы. Это занятие для мастеровых в выходной день. – Угрожает ли Роберт Дадли расшибать головы на лондонских улицах? – Не для принцев.
Дарнли издал неодобрительный звук, но продолжал двигаться вверх по улице.
– Ну и ладно, – пробормотал он.
Теперь, когда они были в самом Эдинбурге, улицы стали шире, превращаясь в места людских сборищ. На широком пространстве близ собора Святого Эгидия громоздился огромный Толбут, в котором располагался городской Совет и тюрьма. Прямо перед ним стоял Трон – городские весы – и старый Меркат-Кросс – крест на торговой площади. Здесь граждане Эдинбурга могли удовлетворить любую повседневную нужду, от богослужения до отправления правосудия и взвешивания кип
