уже открылся, то ли еще не закрывался. Он потребовал водки и только тогда заметил, что все бывшие при нем деньги куда-то пропали. Тогда — ибо душа горела — оторвал перламутровую в серебряной оправе пуговицу, протянул полусонному трактирщику; ему налили из большого зеленого штофа, поднесли подсохший, с вечера вынутый из рассола огурец.
Злая водка прокатилась по горлу, раскаленные угольки в душе зашипели и пригасли. Тело ненадолго пришло в равновесие, сознание немного прояснилось, и Бобров вспомнил о приглашении к Ганину. Пришлось срезать еще пуговицу и обменять на тарелку горячих щей и бумагу с пером. Ода с какими-то безумными словами сочинялась тотчас, и вышло даже очень неплохо. Бобров пересчитал оставшиеся пуговицы и тяжело вздохнул — пить до представления оды Ганину не следовало. Впрочем, ему приятно было ощущать себя человеком еще не пропащим, который вот так, посреди беспробудной пьянки, может остановиться и продолжать жить как ни в чем не бывало.
Еще один стаканчик, правда, ничему повредить не мог. Бобров лишил сюртук третьей пуговицы, выпил и задремал. Затем он, не вполне понимая, как это случилось, переместился из трактира в извозчичий экипаж. Мерное движение убаюкало, и ганинской челяди досталось выгружать его на руках. Он очнулся, назвался, сказал, чтобы заплатили извозчику, попросил рюмку водки и позволил отвести себя в сад на скамейку, где снова погрузился в сон.
Начало празднества он проспал, а когда, уже на закате, пробудился, веселье было в разгаре. Под висящими на деревьях многочисленными фонарями, делавшими вечер светлее дня, прогуливались гости. Между ними бегала с подносами прислуга, одетая сатирами и нимфами. Играла музыка, горели бенгальские огни, и откуда-то из-за деревьев пускали шутихи. В увитых плющом беседках, освещенных люстрами, стояли накрытые столы, и за ними усердно трудились едоки. И повсюду на постаментах торчали скульптуры, в которых внимательный глаз мог разглядеть живых людей, выкрашенных белой краской.
Бобров опустил ноги на землю, и перед ним возник сатир — босой, в звериной шкуре, сзади с пучком травы, означающим хвост, — и почтительно протянул поднос с хрустальной рюмкой. Бобров взял рюмку, но не успел выпить, как увидел странную процессию. Впереди переваливалось на четвереньках нечто невообразимое, гривастое, и, когда процессия приблизилась, стало ясно, что это человек в маске льва.
— Падайте ниц пред царем зверей! Изъявляйте почтение! Падайте ниц, падайте! — кричала его свита, выряженная обезьянами.
Попадавшиеся им навстречу мужчины кланялись, дамы низко приседали, — видимо, такой был заведен порядок на здешних гуляниях. Бобров, не имея ничего против, чтобы ему последовать, выпил поднесенную водку, барственным жестом отпустил сатира и приготовился отвесить поклон. Однако лев неожиданно свернул прямо к его скамейке, грозно поковырял землю когтистой лапой — рукой, обутой в перчатку с железными крюками, — и зарычал.
— Его величество царь зверей желает слушать оду, — прошептала Боброву на ухо подскочившая обезьяна.
А другая, подошедшая с противоположного боку, добавила еще тише и с таким кошмарным акцентом, что он еле вник в смысл сказанного:
— Это есть сам Миней Михайлович, повелитель и покровитель...
— Не надо заставлять его ждать, ибо он страшен во гневе! — продолжила первая обезьяна. — Вы должны были прислать оду заранее, еще третьего дня... Вас искали, но не нашли.
— Оду? Ах... да, да, конечно... — пробормотал застигнутый врасплох поэт и полез за пазуху.
Но за пазухой бумаги со стихами не было. Бобров смешно и нелепо стал шарить по карманам, потом наклонился и заглянул под лавку. Лев зарычал и еще энергичнее принялся рыть землю.
— Миней Михайлович есть очень гневен, — пояснила обезьяна-иностранка. — Вас поискали три дни...
— Коли вы имели наглость все равно явиться сюда, — молвила ее русская товарка, — вам придется держать ответ. Царь зверей не из тех...
— О, звериный царь есть не тот, — перебила ее обезьяна-иностранка, — он есть не тот, кто прощает обиды.
— Я и не думал обижать звериного царя, — сказал Бобров. — Извольте выслушать мое сочинение.
Тут же из задних рядов выскочила обезьяна с колокольчиком и, отчаянно звеня, стала созывать гостей. Через минуту у скамейки собралась внушительная толпа. Делать было нечего. Бобров взобрался на скамейку и возгласил:
— Ода на празднество в чудесных садах Минея Михайловича Ганина, что раскинуты у Большого Охтинского перевоза... и после паузы прибавил зачем-то: С последованием дидактических, эротических и других разного рода опытов.
— Слушайте, слушайте! — вскричали обезьяны.
Бобров прокашлялся и стал читать нараспев, как обычно читал свои стихи:
Какая густота подьемлется седая
К горящим небесам с простывших сих полей!
Смотри, почти везде простерлись мгла густая,
И атмосфера вся очреватела ей!
С востока ночь бежит к нам с косными очами...
Никакого отношения эти стихи к сочиненным в трактире и после где-то потерянным не имели. Но это были хорошие стихи, лучшие его стихи — их не стыдно показалось прочитать публике.
Где тени прячутся и дремлют меж листами...
Это с трока была из другого стихотворения, но предыдущее вылетело из головы, а строка пришлась в рифму. А затем рифма вытянула из памяти еще одно стихотворение, и оно, к счастью, пошло как по маслу:
Сон мертвый с дикими мечтами
Во тьме над кронами парит.
Шумит пушистыми крылами.
И с крыл зернистый мак летит.
Верхи Петрополя златые
Как бы колеблются средь снов,
Там стонут птицы роковые,
Сидя на высоте крестов...
Смотри, какой призрак крылатый
Толь быстро ниц, как мысль, летит
Или как с тверди луч зубчатый.
Крутяся в крутояр, шумит?
На крылиях его звенящих
В подобии кимвальных струн
Лежит устав судеб грозящих
И с ним засвеченный перун.
То ангел смерти — ангел грозный;
Он медлит — отвращает зрак,
Но тайны рока непреложны;
Цель метких молний кроет мрак;
Он паки взор свой отвращает
И совершает страшный долг...
— Стой, стой! — вдруг заговорил лев и вполне по-человечьи расположился на скамейке у ног Боброва. — О чем это? Ничего не понимаю!
— Ваше величество, эти стихи предназначены для людей, а вы все-таки
