пропал, но не успел Бобров опомниться, как он появился снова и пояснил: — Я к Ганину наведался, мне вместе с телом и должностью дадено качество перемещаться в пространстве без траты времени. Представь себе, в усадьбе никто не спит. Дворня переодевается в наяд и водяных, а сам хозяин разгуливает меж ними в образе Нептуна. Готовят сеть, будут на рыбу кита охотиться, которая будто бы завелась в саду под воздействием небесного электричества. Скоро все тут окажутся.
— Так что же все-таки ты мне хотел сказать? — спросил Бобров. — Чтобы я больше не пил — и все?
И он выпил вино, налитое чертом при начале разговора.
— Да ну! — Черт махнул рукой. — Это занятие бесполезное. Я и сам с тобой выпью. В нашем департаменте все тишком потребляют, и с некоторыми прямо беда. А иной раз случаются казусы. Прислали к нам временно душу Сумарокова Александра Петровича, великого драматурга и выпивохи великого, подобрали ей приличное тело и попросили описать славные дела департамента — к юбилею, что ли, какому-то. Это еще до меня было, но конец этой истории я застал. Когда в Канцелярии Сильных Мира Сего хватились, департамент уже напоминал кабак. Начальство департамента разжаловали в младшие демоны без права выслуги, прочих подвергли взысканиям, а душу Александра Петровича отправили от греха подальше на покой. Вот такие пироги!
Черт налил себе и Боброву. Они чокнулись и выпили.
— А от меня, от меня чего нужно? — не унимался Бобров.
— Я предупредить тебя пришел... — Черт опять взялся за бутылку, но понял, что она пуста, ухватил за горлышко и, не глядя, швырнул в кусты. — По Канцелярии ходят слухи, будто здесь у вас в литературе заваруха ожидается, — разумеешь? Карамзин против Шишкова, сентименталисты против архаистов, западники против славянофилов. Словом, еще та катавасия. И вот что хочу тебе посоветовать: не ввязывайся! — Черт исчез и в то же мгновение вернулся, но уже с непочатой бутылкой, ловко открыл ее и разлил вино в бокалы. — Все-таки есть у подлеца в подвалах токайское! — сказал он. — Ну, давай, брат Бобров! За твой талант!
— Пусть заваруха, мне с того что? — пожал плечами Бобров, когда они сдвинули бокалы. — Мое дело стихи писать.
— Это верно, но ведь в дерьме измажут с головы до ног, и не отмоешься после, обзывать начнут по-всякому.
— За этим дело уже не стало. Только и слышу со всех концов: Бибрис, Бибрис... Прозвище такое мне придумали от латинского bibre, что означает «пить». Вот, к примеру, юный сочинитель Батюшков постарался:
Как трудно Бибрису со славою ужиться!
Он пьет, чтобы писать, и пишет, чтоб напиться! —
процитировал Бобров. — Это называется у них борьбой за новый русский язык. Но я до личных нападок не опущусь. Я труд пишу, почти закончил его: «Происшествие в царстве теней, или Судьбина российского языка». Там я им все скажу.
— Вот этого-то я и боялся! — всплеснул руками черт. — Ну к чему тебе это?! У нас в каждом департаменте стоит машина, всовываешь в нее голову и говоришь все, что знаешь, насчет интересующего предмета. Потом дергаешь за веревочку, машина пострекочет, пострекочет и ответ дает. Эти ответы оформляются в виде донесений и по инстанциям передаются в Специальный отдел при Канцелярии, где служат особо доверенные души. Они донесения из разных департаментов сопоставляют и выводы в главную машину Канцелярии наговаривают. Что главная машина настрекочет, то и записывают в Книгу Судеб. Ходят разговоры, что вроде как предрекла главная машина победу тем, которые тебя Бибрисом называют. Так что ты, если кулаки чешутся, к ним примыкай. Подольстись, может, и перестанут обзываться.
— Дурак ты Ключников, хоть и черт. — сказал Бобров. — Был дурак и дураком после смерти остался. Для тебя, наверное, подольститься подходит, а для меня... уж уволь! Ты, наверное, и в масоны когда-то пошел, потому что посчитал это выгодным для себя. Признайся уж!
— Ну пошел...
— А масонов на следующий год Ее величество так турнула, что пух и перья летели! — рассмеялся Бобров. — Вокруг столько влаги, а в бокалах наших сухо, как в пустыне.
— Зря смеешься, — вздохнул черт и налил вина.
— Веселие еще никому не вредило, — сказал Бобров.
— Потому зря смеешься, — пояснил черт, — что в масоны я пошел как агент правительства, сама матушка-императрица Екатерина Великая меня напутствовала, чтобы доносил обо всем изнутри...
— Вот гусь! — удивился Бобров. — Ничего странного, что после смерти тебя в черти записали. Будь здоров, чертяка!
— Твое здоровье! — Черт осушил бокал. — Ладно... Откроюсь до конца: секретная деятельность моя продолжается и в загробном мире. Я прибыл сюда для сбора сведений о тебе, Семен Сергеевич. Такое задание дали мне, надо полагать, неспроста. Чую: решено прописать тебя в Книге Судеб отдельной строкой.
— Где наша не пропадала! — усмехнулся Бобров. — Ты бы слетал еще за бутылкой, коли тебе такие хорошие свойства дадены.
Дождь припустил еще сильнее, и по люстре заструилась вода.
— Один момент! — сказал черт, пропал и на этот раз отсутствовал несколько дольше. — Перепутал подвалы и провалился в чан с розовой краской, — сообщил он, вернувшись с новой бутылкой токайского. — Они ею наружные стены усадьбы мажут.
Молния, как по заказу, осветила беседку, и в свете ее Бобров увидел, что черт перепачкан краской от плеч до пяток.
— Хорош! — усмехнулся он. — Но черного кобеля не отмоешь добела.
— Все шутишь, — сказал черт. — Ну, шути, шути... А насчет того, кто дурак из нас, — это время рассудит. Может, я, а может, и ты. Прежде чем сюда прибыть, я поинтересовался твоим досье. Считается весьма вероятным, что назовут тебя в будущем предшественником поэзии мысли — так и сказано, заметь, будто во всей прочей поэзии мысль отсутствует, — и предвосхитишь ты неких Баратынского, Веневитинова и Тютчева, а Пушкин по молодости будет гадости про тебя писать, но потом одумается и даже захочет украсть пару-тройку твоих стихов из «Тавриды»{14}.
— Неужто Василий Львович оскоромится?
— Нет, не он. Того Пушкина Александром звать будут. Пушкиных-то в России тьма. А потом, кто знает, быть может, твой Пушкин из Бобрищевых-Пушкиных или из Мусиных?..
— Уж не графа ли
