Мусина-Пушкина, члена театрального комитета, сынок?! — хохотнул Бобров. — Сын такого вельможи — и вор?! Нет, не могу представить! Скорее надо предполагать, что это кто-то из бывших Пушкиных!{15}
— Имей в виду, что разглашать досье не полагается и сейчас я выдал тебе служебную тайну, — сказал черт, демонстрируя нежелание отвлекаться на эскапады Боброва. — Твоя задача этой тайной так воспользоваться, чтобы никоим образом своей посмертной судьбе не повредить. У тебя репутация малопонятного мистика, а малопонятность с Книгой Судеб несовместна. Очень может помешать попаданию в предшественники.
— За тайну премного благодарен. Если б знать еще, кто такие эти мои адепты, — скорчил разочарованную мину Бобров. — Пить хотя бы они с толком будут?
— За адептов! — провозгласил черт. — За тех, кто пойдет по следам, кто высоко понесет факел...
Тут гром ударил совсем близко, молния полыхнула над самой беседкой. Черт оборвал фразу и втянул голову в плечи — так и осталось невыясненным, зачем и куда понесут факел адепты и чьи это адепты — Боброва или их обоих, вместе взятых.
Они выпили, быстро налили еще и выпили снова, уже без тоста. Крыша беседки протекала во многих местах. Бобров ежился и без пользы запахивал полы насквозь промокшего сюртука.
— Зябко мне, — сказал Бобров и кашлянул в кулак. — Зябко мне, Ключников. Выведи меня отсюда, перенеси куда-нибудь...
— Ты ж не бутылка, не унести мне тебя.
— Кости ломит. Мне ведь еще сорока нет, а иногда кажусь себе Мафусаилом. Уж не помру ли я скоро? Ничего об этом в досье не прописано?
— Прописано, не скрою.
— И что же, какой мой срок?
— Поживешь еще, — неопределенно отвечал черт. — Ну а как помрешь... Хочешь, я безотлагательно своего начальника попрошу, чтобы замолвил за тебя словечко? Пошлют запрос в приемник-распределитель для вновь прибывающих душ: дескать, душа поэта и пьяницы Боброва Семена Сергеевича для нашего департамента самая что ни на есть необходимая раз... раз... раз необходимая, — с трудом выговорил черт. — А выпили мы серьезно, у меня язык даже заплетается... А что до вакансий, то не сомневайся вербовщики департаменту всегда потребны.
— Вот и проговорился: ты вербовщик! — догадался Бобров, и одна догадка потянула другую: — Выходит, все, что ты мне наболтал, говорено было ради того, чтобы залучить мою душу к себе на службу. А врал ведь, что душа моя тебе без надобности!
— А чем плохо быть вербовщиком? — не смутился черт. — Если отбросить предубеждение против чертей, то работа совсем не без выгоды, на полном обеспечении. Тем, кто при жизни согласие даст, после смерти большие послабления по службе бывают. Мне, например...
— Так, выходит, ты давно?..
— Выходит, выходит... Прежде в черти подписался, а потом уж под твоим водительством в масоны попал. Я тебя сознательно к этому подводил. Скажи я все сразу, ты далеко, далеко бы меня послал, а так вот слушаешь, вникаешь.
— И про адептов ты врал, и про поэзию мысли, и про Книгу Судеб. Эх ты, Ключников, Ключников! — с горечью сказал Бобров. — Чахотка у меня, помру я скоро. Дал мне надежду и тут же отнял. А я уж губу раскатал: адепты, Мусин-Пушкин у меня строки крадет!..
— Про это ни слова вранья. И в Книгу Судеб пропишут тебя без моего участия. Клянусь! — Черт поднял руку. — Правда, кроме Пушкина и ему подобных знатоков, никто твоих виршей помнить не будет. И то, что ты первым в русской поэзии отважился на свободный стих, тоже забудут. Но зато все будут знать изобретенное тобой слово «кругозор».
— А «звездоблюстилище», «кровомлечное лицо», «гороносные воды»?..
— Нет, это умрет с тобой, — холодно сказал черт. — Я знаю про твою чахотку, потому и явился тебя нанимать. Вот помрешь, и те, которые ныне Бибрисом тебя величают, начнут строчить эпитафии в виде эпиграмм. Тогда явишься им в обличии черта, всех на место поставить — то-то взвоют! А кое-кого, глядишь, и в черти завербуешь.
— Понял, я понял! — вскричал Бобров. — Ведь и я, Ключников, эпиграммы на тебя писал!
— Было, было... Мои стихи ты сильно недолюбливал, — сдерживая торжество, сказал черт. — Но теперь мы квиты. Мое предложение дельное — соглашайся!
— Налей! — попросил Бобров. — Выпьем, а потом зачитаешь эпитафии, которые мне напишут.
Выпили.
— Читать? —спросил черт.
— Читай.
— Князь Петр Вяземский написал:
Нет спора, что Бибрис богов языком пел,
Из смертных бо никто его не разумел.
И он же еще:
Российский Диоген лежит под сею кочкой:
Тот в бочке прожил век, а наш свой прожил с бочкой.
— Смешно, печально сказал Бобров. — Нет, право, смешно. Читай следующую.
— Эта Жуковского:
Под камнем сим Бибрис лежит;
Он на земле в таком раздоре был с водою,
Что нам и из земли кричит:
Не плачьте надо мною!
— Еще читай.
— А хочешь, я другие стихи почитаю, великие стихи?
Бобров не ответил.
— «Царство всеобщей любви». Сочинение Семема Боброва, — объявил черт.
Еще вкруг солнцев не вращались
В превыспренних странах миры,
Еще в хаосе сокрывались
Сии висящие шары,
Как ты, любовь, закон приняла
И их начатки оживляла...
— Не надо, не надо дальше. Замолчи... — остановил его Бобров. — Тяжко мне.
— Но в том-то и разница между нами, что я ничего такого не сочинил. А ведь теми же звуками, теми же словами пользовался... Чудеса! — сказал черт.
Где-то совсем неподалеку раздались крики.
— Заходи, заходи, справа заходи! — завопил кто-то, похожий голосом на Ганина. — Вон он, чудище, в кустах раскинулся.
— Пошли отсюда, — сказал Бобров. — Не ровен час, примут за рыбу кита.
— Пустое, — отмахнулся черт. — Я им головы заморочу и в сторону уведу.
— Все равно мне пора. — Бобров, покачиваясь, встал. — А ноги держат неважно...
— Обопрись на меня, — сказал черт, подставляя плечо.
Крики все приближались. Фонари замелькали за ближними деревьями.
— Морочь им головы, что же ты
