штаны, как аэроплан увидел.
– А ты сам-то не напустил? – рассмеялся возница. – С непривычки оно, паря, хоть кто испугается. Раньше такие пташки здесь не летали, у Семенова их не было. Видно, правду говорят, что японцы из степей на Богдать идут. С этими шутки плохие. Воевать они умеют. Туго партизанам придется.
– Отчего это, дядя, ты не в партизанах? Бывший фронтовик, а живешь дома.
– Куда мне с хромой ногой. Покалечил мне ее германец в Пинских болотах. Только, по всему видать, дома я недолго насижу. Одними нарядами в подводы замучили. Придется, должно быть, к красным подаваться. При японцах дома можно в один момент голову потерять.
Конвоиры вернулись из лесу растерянные и пристыженные. Белокопытов виновато посмеивался, Ермошка сердито молчал.
– В штанах-то сухо? – спросил его Ганька. – Никак я не думал, что ты этажерки с крыльями испугаешься.
– Ладно, сначала нос утри, сопляк! – огрызнулся он и вдруг накинулся на возницу: – Почему моего приказа не выполнил? Почему в лес не свернул?
– Жалко было телегу о пеньки ломать. Я ведь видел, что аэроплан в стороне летит. Чего же от него было бегать? Это уж вы, необстрелянные, бегайте, а мне не пристало.
– Это почему же? Ты что, Кузьма Крючков? Море тебе по колено?
– Нет, я не Крючков. Я русский солдат, в семи ступах толченный, в семи кипятках варенный. Ты еще у мамки титьку сосал, а я уже в окопах вшей кормил.
– Ну расхвастался! Фронтовик, а дома сидишь, – закипятился Ермошка и скомандовал конвоирам: – Развяжите этих обормотов. Будь они несвязанные, вперед бы нашего в лес драпанули. Теперь же сидят и героев из себя корчат, зубы скалят. Зря ты, Белокопытов, не дал мне шлепнуть их вместе с возницей, чтобы не задавались.
– Не бесись, Ермолай, не бесись! – начал уговаривать его возница. – Никто над тобой не смеется. А на ребят, если ты не псих, зря несешь. Ты Улыбина знаешь?
– Какого Улыбина? Журавлевского помощника или командира сотни?
– Василия Андреевича.
– Его любой партизан знает. А к чему ты об этом спрашиваешь?
– К тому, что вот этот парень, – показал возница на Ганьку, – его родной племяш.
– Вот так пирог с начинкой! – обескураженно свистнул Ермошка. – Выходит, ты брат нашего командира сотни? Чего же ты сразу об этом не сказал?
– А ты нас шибко слушал? – напустился на него Ганька. – Ты нам рта раскрыть не давал. Задавался, как самая последняя сволочь.
– Ну что, говорил я тебе? – сказал Ермошке Белокопытов. – Придется теперь ответ держать.
– Да, нехорошо получилось! – зачесал Ермошка в затылке. – Выходит, зря ты зуботычину скушал. Ты, будь добр, послушай, что я тебе скажу. Дай мне три раза по морде – и помиримся.
– Рук о тебя марать не хочу. Я лучше обо всем расскажу Роману.
– Значит, жаловаться решил? Ну и жалуйся, черт с тобой! Только ничего мне и Роман не сделает. Дальше передовой все равно не отправят.
– Это как сказать! – ухмыльнулся Гошка. – Могут из партизан прогнать. Могут и расстрелять, если это не первая провинность. Весной одного такого перед строем полка в Орловской расхлопали за то, что любил к девкам под подол заглядывать, наганом в зубы тыкать. Наверное, сам про тот случай знаешь?
– Знаю! – признался Ермошка. – Только я не из тех, кого расстреливают. Я сам расстреливаю.
– Нашел чем хвастаться, – сказал осуждающе Белокопытов. – Думаешь, если приговоренных рубишь, так тебе все сходить будет. Нет, провинишься – и тебя не помилуем. Постановим всей сотней – и пойдешь в расход.
Ермошка приуныл. Потом неожиданно обратился к Ганьке:
– Слушай, тебе мой карабин нравится? Таких у нас три на всю сотню. Если согласишься на мировую, твой будет. По рукам, что ли?
Такое предложение Ганьке пришлось по душе. Карабин был совсем новенький, с хорошо отполированным прикладом и вороненым стволом. Ганька давно мечтал о таком великолепном ружье. Но слишком свежа была его обида на Ермошку, унизившего его зуботычиной.
– Соглашайся! – шепнул ему Гошка.
– Не отказывайся, паря, бери! – подмигнул возница.
Но Ганька не согласился. Он готов был на что угодно, чтобы только не дать своего согласия.
Раздосадованный его отказом, Ермошка долго молчал. Потом криво усмехнулся и сообщил:
– Уйду я из сотни Романа. Поищу себе нового командира. Совесть, хотя она и не дым, а глаза ест…
В Богдать приехали в полдень. Это была большая, с добротными домами и обширными усадьбами станица. Со всех сторон окружили ее высокие лесистые горы. Японский летчик сбросил в самом центре станицы три небольшие бомбы. У воронок, вырытых бомбами около церкви на площади, толпились партизаны и местные жители. Тут валялись убитые лошади в хомутах и седлах, лежала опрокинутая телега с мешками печеного хлеба. Налетающий порывами ветер гонял по площади целую тучу белых и пестрых куриных перьев. Одна бомба угодила прямо в большую стаю чьих-то кур, клевавших просыпанный на дороге овес.
Партизанский штаб помещался в доме бежавшего к семеновцам попа. Над штабом развевался кумачовый флаг с вышитыми золотом серпом и молотом. В просторной ограде стояли оседланные кони, толпились ординарцы. У высокого крашеного крыльца отдавал какие-то распоряжения садившемуся на коня ординарцу адъютант Журавлева. Это был чубатый и рослый казак в красных сапогах и малинового сукна галифе, при шашке и маузере.
– Товарищ Апрелков! – обратился к нему Ермошка. – Я тут ребят привез. У них донесение к самому Журавлеву. Давай принимай их у меня.
– Откуда, хлопцы, пожаловали? – спросил Апрелков подошедших к крыльцу Ганьку и Гошку.
– Мы из-за границы, с донесением от Димова.
– Где ваше донесение? Давай его сюда.
– Его не отдашь. Оно у нас в голове, а не в пакете.
– Тогда обождите минутку. Сейчас доложу о вас. Как ваши фамилии?
– Улыбин и Пляскин.
– Хорошо! – И гремя шашкой по ступеням крыльца, Апрелков ушел в дом. Вернувшись назад, пригласил:
– Давайте к Павлу Николаевичу.
Журавлев встретил ребят в большой и светлой комнате с цветами на подоконниках, с тюлевыми шторами на окнах, с красной дорожкой на полу. Он был в темно-синих бриджах с кожаными леями и сером суконном френче с накладными карманами. Широколицый и лобастый, с редкими, аккуратно зачесанными назад волосами, Журавлев выглядел старше своих тридцати шести лет. Он был не один. У письменного стола сидел плотный и коренастый военный в простой суконной гимнастерке, с планшеткой на коленях и карандашом в руках.
– Здравствуйте, орлы! – удивленный молодостью димовских посланцев, без обычной серьезной сдержанности и громче, чем надо, поздоровался с ними Журавлев. – Ну так что велел передать мне Димов?
– Он велел передать, что наш госпиталь на Быстрой… – Тут голос Гошки внезапно пресекся от подступивших к горлу слез. Он с усилием отглотнул их и досказал: – Вырезали его белые, товарищ Журавлев.
– Час от
