А что, госпиталь-то в самом деле вырезали?
– Вырезали.
– Дела! – покачал головой Роман. – Много народу погибло?
– Больше ста человек.
– Ну, пошли ко мне. Там у меня ребята ужин варят. Сегодня в разъезде козу подстрелили.
Когда шли по улице, Роман спросил:
– Что у вас в дороге с Ермошкой произошло? Вернулся он в сотню, рассказал, что привез вас, а потом собрал свои пожитки и куда-то смотался.
– Он мне кулаком в зубы заехал. Вздумал нас связать, а я решил не даваться. Разозлился он, затрясся весь и дал мне раза. – Все это Ганька говорил так, словно Ермошкина зуботычина была невинной, доставившей ему удовольствие шуткой.
– Вот скотина! Хорошо, что я раньше не узнал об этом. Я бы ему показал, как мордобоем заниматься. А ты что-то на него не очень и обижен?
– Что с такого возьмешь! Он не то с придурью, не то помешанный.
– Похоже, что малость тронутый. Взяли мы летом в плен его родного дядю, семеновского милиционера на прииске. Приговорил его трибунал к смертной казни, и Ермошка собственноручно снес ему голову. Приверженность свою хотел доказать. Нашлись люди, которые похвалили его за это. С тех пор он и начал вызываться головы приговоренным рубить. Твердость свою доказал, а сам с колков сорвался. Стал по ночам во сне кричать, метаться, как от удушья, а днем часто напивается. Страшно любит обменивать вещи. Меняется всем, чем придется. И всегда требует придачу самогоном или ханшином.
– Он и меня приглашал меняться. Чтобы задобрить, свой карабин мне за берданку отдавал, да я не согласился.
– Правильно сделал. Он тебя оскорбил, а этого ни за какую подачку прощать нельзя.
Гошка Пляскин, молча шедший все это время сзади братьев, догнал их и сказал:
– Выходит, Ермошка форменным палачом сделался. Это никуда не годится. Конечно, надо головы врагам рубить. А только не следует всякий раз в это дело Ермошку втравлять. Так его можно совсем испортить. И чего только начальство смотрит?
Роман почувствовал себя виноватым.
– Это ты, Пляскин, дело говоришь, – согласился он. – Запрещать Ермошке я не мог. Меня бы тогда обвинили черт знает в чем. Надо будет насчет его с трибунальцами потолковать. Перестанут его приглашать на казни, может, он постепенно в себя придет.
Свернув в переулок, ведущий под гору, Роман остановился у третьего по счету дома. Это был серый от старости пятистенок, срубленный из долговечных лиственничных бревен, поражавших своей толщиной. На пологой шатровой крыше его зеленел лишайник, валялись накиданные ребятишками камни и палки. Шесть украшенных резными наличниками окон дома глядели на заросшую кустами и все еще зеленеющую долину Урюмкана. На подоконниках стояли горшки с красной, белой и розовой геранью, а в чисто промытых верхних стеклах удивительно отчетливо отражалась росшая в огороде на бугре береза, бегущие по небу облака и дальние синие горы в дремучих лесах. Что-то невозвратное и милое хотели напомнить Ганьке эти цветущие герани, эти мимолетные отражения в стеклах и не могли.
– Вот здесь я и располагаюсь, – сказал радушно и весело Роман. – Вместе со мной разместился весь первый взвод.
– А чей это дом? – спросил Ганька, пораженный тем, как щедро расходовал безвестный хозяин свою мужицкую силушку на каждое уложенное в стены бревно, на каждый в полтора обхвата столб, глубоко вкопанный в землю, и на широкие тесаные плахи в глухих заплотах ограды.
– Одного старого белковщика и медвежатника. Долинин его фамилия, – ответил Роман.
– Могучий, видать, старик. Вон какой домище сгрохал. И все одним топором орудовал, пилы не признавал.
– Сгрохал, да не он. Он и сам толком не знает, хоть ему уже семьдесят лет, кто строил этот дом – то ли дед его, то ли прадед. Дом этот самый старый в Богдати. Когда его рубили, никаких пил и в помине не было.
– Дом еще триста лет простоит, и ничего ему не сделается, – сказал Гошка. – Лиственница такое уж дерево. Сырая потяжелей железа будет, на воде не держится, а сразу тонет. Просушит ее солнцем – звенит, как железная, и никакая ее гниль не берет. Видал я в Аргунске один дом. Его, говорят, еще казаки атамана Колесникова построили, как на Аргунь приплыли. А это было чуть ли не при Иване Грозном.
– Вполне возможная вещь, – согласился Роман и спросил Гошку: – А ты, должно быть, хорошо грамотный?
– В гимназии учился. Кончить, правда, не пришлось, но кое в чем поднаторел, как в Аргунске говорят.
– Штабу нашего полка старший писарь требуется. Может, пойдешь на эту должность?
– Нет, в писаря не пойду. Воевать буду. Пусть бумагу другие портят…
Пройдя в распахнутые настежь ворота с узкой замшелой крышей на прямых и высоких столбах, ребята очутились в просторной ограде. Со всех сторон окружали ее амбары, сараи, завозни и сушила с лесенкой. Слева вдоль амбаров тянулась большая новая коновязь. У нее стояли расседланные кони всех мастей. На их мордах висели брезентовые торбы с овсом, и Ганька слышал, как сочно похрумкивали и похрустывали кони, помахивая от удовольствия хвостами. Все седла были разложены вверх потниками на сушилах, предамбарьях и вытащенных из завозни санях. Под одним из сараев стояли составленные в козла винтовки, а на вбитых в стены деревянных спицах висели гроздья патронташей, поблескивали желтой медью головки и ножны шашек.
В глубине ограды пылал большой костер. Вокруг него сидели на досках и чурбанах пестро одетые партизаны. Широко раздувая ноздри, нетерпеливо принюхивались они к дразнящему запаху варившейся в больших котлах козлятины.
Возле свинарника у широкого корыта с какой-то бурдой громко чавкали и довольно похрюкивали две белые свиньи в окружении целой дюжины круглобоких розовых поросят. У коновязи бродили меж конских ног куры-пеструшки и клевали просыпанный овес. Неподалеку стоял на бревне вытянувшийся, как солдат в строю, огненно-красный петух и ревниво следил за курами.
– Вот это да! – воскликнул Гошка. – Гляжу и глазам своим не верю. Прямо оторопь взяла.
– Чему это ты не веришь? – заинтересовался Роман.
– Не верю, что здесь партизаны живут. Какая-то святая жизнь здесь, как у Ноя в ковчеге. Поросятки хрюкают, курочки квохчут, теленочек мычит, а усатые тигры в штанах мирно сидят у костра, варят похлебку и никого не трогают. Прямо божественное зрелище. Видать, смирные нынче тигры пошли. Весной я таких не встречал. Увидят поросенка, хватают на всем скаку – и в мешок, наткнутся на куриц – пойдет такая потеха, что лишь перья летят. А с бедных ягняток сдирали их драгоценные шкурки и торговали ими напропалую.
Роман сразу нахмурился, круто повернулся к Гошке и осуждающе сказал:
– Вон ты какой орел-ягнятник! Я и не знал, что ты гроза всех поросят и цыплюшек. В каком полку раньше был?
– В четвертом, у Белокулакова.
– Тогда понятно. Там охулки
