Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 207
Кит наслаждался своей уверенностью в воздухе. За эти месяцы она значительно возросла. Он пожинал плоды длительной и тщательной подготовки. Теперь такая подготовка была роскошью. Учеба будущих летчиков длилась уже не месяцы, а недели. Ходили слухи, что скоро это могут быть дни. В воздушных боях чаще всего гибли новички. Почему-то считалось: если сумеешь продержаться первые три недели и не погибнуть, дальше твои шансы выжить будут только возрастать. Мнение это было далеко не бесспорным, но многие цеплялись за него. Все знали и авиационный афоризм, несколько противоречащий упомянутому мнению: «В военной авиации есть старые летчики, есть смелые летчики, но нет ни одного старого смелого летчика». Кит считал себя смелым летчиком. Смелым его делала уверенность. Она же позволяла идти на риск. Киту претила мысль, что когда-нибудь и он будет считаться старым летчиком. Он не хотел даже думать об этом.
Больше всего летчики боялись заживо сгореть в самолете. Случись такое, они надеялись, что их смерть будет быстрой. Но кошмар огненного ада преследовал даже самых смелых.
А самым скверным занятием было ожидание приказа. Ожидание, что зазвонит телефон и эскадрилью поднимут по тревоге. Кит так и не смог к этому привыкнуть, и период ожидания воспринимал как адскую пытку. Теперь его уже почти не выворачивало, но он все равно вздрагивал. Удерживая руки от неуместной жестикуляции, он кусал ногти. И курил, много курил. Они все курили.
Это всегда казалось какой-то нелепостью… День как день. Лежишь себе в шезлонге, играешь в шахматы, делаешь вид, что читаешь, или просто глазеешь по сторонам, думая о своем. И вдруг – резкий звонок телефона. Конечно, звонок еще не обязательно приказ о вылете. Это может быть проверка времени, изменения в распорядке дежурств или еще что-то. Но такие звонки даже хуже, поскольку они делали пытку изощреннее и мучительнее. И наконец – «Эскадрилья, по машинам!». Потом начинает выть сирена наземной службы, и ее вой воспринимается даже с облегчением. Свершилось.
«Мы бежим к самолетам, – писал он Катрионе. – Наземная команда уже завела нам двигатели. Нам остается лишь прицепить парашюты и залезть в кабину. Пока механики помогают нам надеть парашюты, мы сами надеваем шлемы. Вот и все. Один за одним, мы несемся по взлетной полосе и взмываем в воздух. Начинается самое интересное и волнующее!»
Это было не совсем так, но Кит знал: Катриона хочет услышать именно это. Пусть слышит; меньше будет волноваться.
Труднее было описывать перемену настроения, происходившую у него в воздухе: чувство предельной сосредоточенности, оттеснявшее все прочие чувства. Но даже зная, что это блаженное время обязательно наступит, Кит так и не научился спокойно ожидать приказа.
Катриона писала, что ей очень нравится учиться на медсестру. В будущем она мечтала работать за границей. «Или в Лондоне, – писала она Киту. – Это тоже было бы здорово. Словом, везде, где есть настоящая работа. Но с такой скоростью обучения, как у нас, война кончится раньше, чем я перестану выносить горшки за больными. Хотя опытные медсестры говорят, что нас и так учат слишком быстро. Они опасаются, что при такой спешке мы не получим надлежащей подготовки».
Все их письма заканчивались одинаково: «Буду любить тебя вечно и всегда».
* * *
– Селия, взгляни, что пишут. Знаю, это не слишком важно. Особенно если принять во внимание все стороны нашей нынешней жизни.
– Да, Оливер. Это не слишком важно.
– Но, Селия, издательство должно работать. Если этот закон будет принят…
Кингсли Вуд – канцлер казначейства – недавно предложил внести книги в список товаров, облагаемых налогом на покупки. Для издателей этот налог виделся смертным приговором книготорговле.
– Честно говоря, меня совершенно не волнует, примут этот закон или нет. И я не понимаю, почему ты так разволновался, – довольно резко ответила Селия, сверкнув на мужа глазами.
Дурное расположение духа не оставляло ее. Оно длилось день за днем и имело вполне объяснимую причину: тревогу за детей, трое из которых подвергались сейчас смертельной опасности. Селию удивляло, насколько сильной и всепроникающей способна быть тревога. Во время прошлой войны она вот так же тревожилась за Оливера. Но тогда у нее был один источник тревоги. И потом, ей удавалось хотя бы временно отодвигать и заглушать тревогу работой. Но сейчас даже работа не могла ее отвлечь, и все это замечали. Она вдруг стала не то чтобы покладистой – состояние, совершенно ей не свойственное, – но какой-то отрешенной. Слушала без интереса, легким кивком одобряла то, что ее просили одобрить. Но заметнее всего было другое. Ее кабинет перестал быть центром вдохновения «Литтонс». Барти чувствовала это сильнее других, и состояние Селии усиливало ее собственную депрессию. Стремление к совершенству, требование совершенства от себя и от тех, кто рядом, – вот что всегда восхищало Барти в стенах издательства. Ей было на кого равняться. И вдруг один из столпов издательства словно перестал существовать. Точнее самоустранился. Незримые провода, расходившиеся из кабинета Селии, годами остававшиеся туго натянутыми и гудящими от распоряжений и предложений, вдруг обвисли и замерли. И это вовсе не радовало.
– Я просто не могу поверить, – сказала Барти, входя в кабинет Эдгара Грина.
Ее разговор с Селией, который раньше грозил затянуться и превратиться в конфронтацию, окончился через десять минут.
– Она почти на все соглашалась, даже не вникая. Не знаю, что и делать.
– Постарайтесь извлечь максимум пользы из сложившейся ситуации. Это долго не продлится.
Но это продолжалось и продолжалось.
Селия понимала, как она выглядит со стороны и в глазах окружающих, однако ей было все равно. Она находилась в странном состоянии, когда ее мозг словно разделился на две половины. Меньшая половина занималась повседневными делами, тогда как бо́льшая ждала телефонных звонков и звонков у двери. Последние могли означать телеграмму или письмо, которые Брансон затем приносил ей. Ее мальчики были молодцами. Кит звонил регулярно. Разговоры были краткими, но голос его всегда звучал уверенно. С мальчишеским восторгом он рассказывал, как ему нравится летать и как они устраивают немцам «ад кромешный». И ни слова об убитых и раненых сослуживцах. Неужели он считал свою мать настолько глупой и наивной? Но ведь ему всего двадцать. Ребенок еще. Но этот ребенок почти ежедневно рисковал собой. Он управлял не только рычагами самолета, но и своей жизнью. Он взмывал в небеса, летел навстречу вражескому огню ради защиты своей страны. Какое же это детство? Селия вдруг поняла: Кит давно уже миновал счастливую, беззаботную и легкомысленную пору. Пожалуй, он был взрослее, чем она в свои двадцать лет. Конечно, Оливер лучше понимал жизнь, которой жил сейчас их младший сын, и мог хотя бы мысленно сопровождать его в полетах. Другие матери месяцами не видели своих сыновей, а судьба и здесь улыбалась ей. Киту регулярно давали увольнительную на сутки. Дома, за обеденным столом, он без конца говорил о невероятном мужестве военных летчиков и их потрясающем боевом опыте; говорил о духе боевого товарищества в эскадрилье, о предельной честности и порядочности его сослуживцев и о дружеских узах, связывающих его с другими летчиками. Селия видела, как вспыхивали глаза Оливера; в них появлялась гордость, сменяемая печалью. В такие моменты она ощущала себя чужой, поскольку мужа и сына тоже связывали особые узы: они оба глядели смерти в лицо. Неоднократно. И тень смерти сопровождала каждую победу, каждое удачное возвращение с боевого задания.
* * *
Что касается Джайлза, сейчас у нее вообще не было причин тревожиться за него. Он по-прежнему находился в Уилтшире и обучал новобранцев, делая это умело и с удовольствием. Селии до сих пор не верилось, что война вдруг стала временем триумфа для ее занудливого, суховатого, нервного сына. И вдруг – герой Дюнкерка, командование ходатайствовало о награждении его Военной медалью. Селия думала, что после провала на офицерской комиссии Джайлзом овладеет безразличие к войне… Узнав подробности о поведении Джайлза в «дюнкеркском аду», Хелена приехала к свекрови и рассказала все, что слышала от рядового Коллинза. Это был рассказ, где гордость за мужа перемежалась с враждебным настроем к Селии. Говорила она спокойно и учтиво, но Селия прекрасно улавливала мысли Хелены. «Вы ведь не ждали, что он способен на такое. Вы считали его неудачником, вечно за все шпыняли, а он оказался храбрым человеком и отличным солдатом. Недаром его в первые месяцы войны представили к высшей военной награде». И Селия слушала ее, гордясь Джайлзом и стыдясь за себя. Ей было стыдно не только за свое отношение к Хелене. Прежде всего, за свое отношение к Джайлзу: нетерпеливо-снисходительное, граничащее с презрением.
– Мне очень жаль, Хелена, – вдруг сказала она. – Я очень, очень виновата.
Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 207
