Я покраснел от гордости, наблюдая, как она аккуратно отрезала от остроконечного стебля два цветка, которые вместе с другими образцами, ею собранными, разрешила мне положить в контейнер.
Затем мы оказались в травяном блюдце болота, вероятно бывшем овечьем водопое, защищенном с одной стороны мраморным гребнем скалы. Мисс Гревилль подняла голову. Бледное солнце теперь было прямо над нами.
– Тебе не кажется, что здесь удобное место для обеда, Кэрролл?
Я тут же это подтвердил.
– Тогда посмотрим, что нам приготовила Кэмпбелл.
Я распаковал рюкзак, благоговейно вынимая укутанные в салфетки влажные свертки, с энтузиазмом отмечая среди них несколько сосисок в тесте домашнего приготовления. Наконец, припрятанная рядом с фляжкой кофе, была явлена на свет великолепная бутылка лимонада «Комри». Эта предусмотрительность так меня тронула, что я невольно воскликнул:
– О, мисс Гревилль, вы ужасно добры!
– Это Кэмпбелл, – спокойно ответила она.
– Но Кэмпбелл меня не любит.
– Кэмпбелл не проявляет своих чувств.
– Но, мисс Гревилль, Кэмпбелл не отвечает, когда я обращаюсь к ней.
– Кэмпбелл, естественно, не расположена к разговору. Кроме того, она глуховата.
Покончив с Кэмпбелл, мы принялись за обед. Поскольку он превзошел мои ожидания, я ел много, чему способствовало и то, что сама мисс Гревилль не проявила особого интереса к сосискам в тесте. Она сняла шляпу и, сидя с прямой спиной – глаза закрыты, на губах неясная потусторонняя улыбка, – отдалась ду́хам болота. Последовательно уничтожая припасы, я время от времени с трепетом поглядывал на нее. В зарослях вереска пел ветер, над головой в голубом небе кружили и перекликались кроншнепы. Больше никаких других звуков, кроме слабого гула ранней пчелы.
– Можно я что-то вам скажу, мисс Гревилль? – отважился я, взяв последний сэндвич с яйцом и кресс-салатом. – Думаю, что мне очень понравится заниматься ботаникой.
Она невозмутимо наклонила голову:
– Тогда мы сейчас еще немного поработаем. Хорошо бы найти Orchis morio, чтобы он соответствовал твоей maculata.
Немного отдохнув, мы снова отправились в путь, но не дальше, в болото, а поперек, в сторону дороги. Заряженный ботанической страстью, я превзошел самого себя. Мы нашли morio, экземпляры болотного мирта, желтый очный цвет и зверобой обыкновенный – для всех них мисс Гревилль знала латинские названия. Она также показала мне гнездо чибиса с четырьмя яйцами и заросли черничных кустарников, на которых через несколько недель созреют для нас ягоды.
День уже угасал в глуховатой дымке, когда наконец мы добрались до дороги. Но теперь, хотя путь назад был долог, он шел под гору. У меня устали ноги, но грудь распирало от свежего воздуха. Этот наполнявший меня, пьянящий смысл моих подвигов помог мне во время неожиданного столкновения – в противном случае оно расстроило бы меня – с мистером Лесли, викарием церкви Святого Иуды, которую посещала мисс Гревилль. Хотя я чувствовал, что все священники автоматически относят меня к любому вероисповеданию, кроме моего исконного, это был приятный человек, которому на вопрос о вере я ответил, что принадлежу к папистам, – мой ответ устроил мисс Гревилль, когда она узнала о нем.
– Мистер Лесли исключительно одаренный человек. К тому же – широко мыслящий. – Она продолжала в той же поощрительной манере: – И конечно же, Кэрролл, мы, католики церкви Святого Иуды, во многом согласны с вами, представителями Римско-католической церкви, хотя, естественно, на наше духовенство безбрачие не распространяется.
Вскоре после этого мы были уже дома. С шумным выражением признательности я попрощался с мисс Гревилль и бросился с контейнером вверх по лестнице.
– Мама, я так провел время! Я нашел редкую орхидею. У нас есть растение, которое действительно ловит мух, и много всяких других экземпляров. Мисс Гревилль собирается показать мне, как готовить их для хранения и как делать срезы для ее микроскопа.
Мама сидела за столом, записывая цифры на листе бумаги. Когда она подняла голову, у нее был такой озабоченный вид, что я воскликнул:
– Мама, что случилось? Ты меня не слышала?
Она мгновенно собралась:
– Нет, дорогой, конечно, я тебя слышала. – Она протянула руки и крепко обняла меня. – Как у тебя раскраснелись щеки. Ну-ка, садись рядом, поближе, и все мне подробно расскажи.
Глава четырнадцатая
Той весной и летом я проводил долгие часы в состоянии счастья и безмятежности на болотах, иногда с мисс Гревилль, но чаще всего один. Моя страсть к естественной истории, по крайней мере, способствовала улучшению здоровья. Или, возможно, причиной этому были легкие гантели, которые мисс Гревилль принесла в мою комнату, и те утренние холодные ванны, которые, несмотря на протесты мамы, я теперь стоически принимал по совету моей покровительницы; ставя мне в пример не вызывающий сомнений аскетизм бегунов, тренировавшихся для соревнований в Олимпии, она продолжала воспламенять меня греческим идеалом.
– Природа тебя не наделила каким-то особенным телосложением, Кэрролл. Тебе придется самому его развивать.
Хотя пока что никаких заметных мышечных выпуклостей у меня не наблюдалось и было унизительно, когда мисс Гревилль тщетно искала первые признаки моих бицепсов, тем не менее я наконец-то начал расти. И, помимо этого, я стал невероятным экспертом по болотам. Я нашел и изучил практически каждый дикий цветок между Ардфилланом и Глен-Фруином, мог определить едва уловимую разницу между лапчаткой ползучей и лапчаткой прямостоячей и, когда мне захотелось похвастаться, смог даже вырезать и окрасить фрагменты растения, чтобы продемонстрировать их маме с помощью старинного цейсовского микроскопа мисс Гревилль. Мои одинокие скитания сквозь вересковые пустоши не давали сбыться моему самому большому желанию – найти для близкого общения кого-то моего возраста, но они невероятным образом подарили мне друга в лице егеря, которым я сам мечтал стать в раннем детстве. После болезненной преамбулы, когда, завидев на горизонте мою фигурку, Джон Маккензи погнался за мной, чтобы обвинить меня в браконьерском собирании яиц куропаток, содержимое моего контейнера отчасти успокоило его, а ботанические термины, которыми я сыпал в свое оправдание, вероятно, убедили его, что он имеет дело с неким чудаком. В дальнейшем, наблюдая за мной в подзорную трубу следопыта, он, должно быть, убедился в моей безвредности и нашел возможность встретиться со мной и выслушать, а позже, когда он счел, что я могу быть полезен в качестве того, кто находит и показывает ему птичьи гнезда, между нами начались дружеские беседы. Его задача как охранника Глен-Фруина состояла в том, чтобы обеспечить максимум птиц к двенадцатому августа[648]. Думаю, что в конце концов я заслужил его уважение, потому что он не поленился рассказать мне много интересного о своей работе, – во время обеденных бесед с мисс Гревилль я не преминул поделиться услышанным от него.
– А знаете ли вы вот что, мисс Гревилль? – начинал я, с удовольствием отведав первую ложку красного супа, который, по-видимому, назывался борщом.
– Я знаю очень много вещей, Кэрролл. Что именно тебя интересует?
– Куропатки, мисс Гревилль.
– Да, – задумчиво ответила она. – Я довольно хорошо знакома с этой птицей, как на столе, так и вне его. Мой бедный отец много их настрелял на Йоркширских болотах.
– Но знаете ли вы, мисс Гревилль, что, когда птенец начинает летать, всего лишь через пять дней после того, как вылупится из яйца, он не может выжить без двух вещей?
– Без молодых зеленых побегов вереска? – предположила она.
– А еще?
Она покачала головой.
– Без комаров-дергунов! – воскликнул я.
Она подняла глаза от супа:
– Боже мой, Кэрролл. Ты меня пугаешь.
– Думаю, да, – торжествующе сказал я. – Это одна из причин, по которой следует сжигать старый корневой вереск и сохранять на болоте бочаги[649] в качестве питательной среды для насекомых, богатых белком. – Я гордился этим словом «белок». Мистер Маккензи был довольно образованным человеком. – Вода тоже нужна, мисс Гревилль. Птица много пьет, когда насиживает яйца. Конечно, овцы – величайшее проклятье для мистера Маккензи, он всегда их считает.
