пообещаешь после заключения договора о мире. Мира без согласия дружины не подпишешь, а дружина такого согласия великому князю не даст.
– Почему не даст? Я же буду предлагать добрый выкуп за Искоростень.
– Это уж моя забота, князь Мал. Игорь вернется к тебе без дружины, только с охраной, и ты с моим сыном возьмешь его голыми руками.
– Твои хитрости не для моего ума, воевода, – проворчал древлянский князь. – Чтобы дружинники великого князя отказались взять добычу?.. Не-ет, этого и быть не может.
– Князю Игорю важно, чтобы дружинники получили свою долю из его рук, а не из твоих, князь Мал. Чтобы вернуть их преданность, Игорь наступит и на собственную жадность. Готовь лодки. Их приведет тебе Горазд. У него свои счеты с князем Игорем.
3
Вечером состоялось ставшее уже традиционным невероятное по обильности еды, питья и веселья застолье у князя Мала в честь воеводы Свенельда. А потом отец с сыном увиделись наедине. И на этом свидании Мстише удалось дважды удивить воеводу.
– Прими мои поздравления, отец, – сказал он, едва переступив порог. – Ты скоро, даже очень скоро станешь дедом!
– Благодарю тебя за заботу о моей старости, сын, – улыбнулся Свенельд, обнимая Мстишу. – Знает ли второй дед об этом?
– Мы уже отпировали. – Мстиша был чрезмерно возбужден, как с огорчением приметил воевода. – Но он не знает о второй новости, потому что я поклялся не говорить ему о ней. Только ему. Тебе – разрешено.
– Кем разрешено? – Свенельд был ошарашен не столько новостью, что вскоре станет дедом, сколько взвинченным напором Мстислава.
– Вещим кудесником, – со странной интонацией произнес Мстиша.
– Ты стал верить женским утехам? – с неудовольствием спросил отец.
– Я не искал его, – искренне, даже немного удивленно сказал Мстислав. – И даже не думал об этом. Но он сам нашел меня. Сам!.. И сказал…
Мстиша неожиданно замолчал.
– Почему ты замолчал?
– Ты бы тоже замолчал, когда бы услышал его пророчество. Я – услышал и молчал два дня.
– И что же это за пророчество?
Свенельд задал свой вопрос с неприкрытым равнодушием. Он был прежде всего воином, привыкшим во всем полагаться на себя и своих дружинных товарищей. Всякие пророчества и гадания вызывали в его привычной среде только насмешку.
– Великое, – тихо сказал сын.
– Вот даже как?
– Ты напрасно улыбаешься. – В голосе Мстиши звучала обида. – Если бы ты слушал, как он говорил, ты бы поверил тоже.
– Во что?
– Мой сын, а твой внук будет великим богатырем Руси. И прославит в веках наш род.
– В это очень приятно верить, сын. Но…
Мстиша предостерегающе поднял руку.
– Подожди, это еще не все пророчество.
– Ну, уж куда больше-то…
Свенельд с трудом сдерживал усмешку. Он щадил сына и отлично помнил, что испытывал сам, когда Всеслава призналась, что ждет ребенка.
– Это – что касается сына. Но он родится вторым. Первой будет девочка. И если я назову ее тем именем, которое мне подсказал кудесник, она… – Мстиша запнулся и закончил шепотом: – Она родит великого князя и великого богатыря.
– И что же это за имя?
– Малфрида, – по-прежнему шепотом сообщил Мстиша.
– Насколько мне известно, в нашем роду не было женщин с таким именем.
– Но мы решили назвать ее именно так.
– А знаешь ли ты, что наш род не имеет права на великое княжение? Мы – потомки бездомного варяга, а не Рюриковичи и не Ольговичи, сын.
– Твою внучку, а мою дочь Малфриду может взять в жены законный наследник Рюрикова Дома.
– Так сказал тебе кудесник?
– Так сказал князь Мал, – с вызовом ответил Мстиша.
Сын свято верил в пророчество какого-то кудесника – а таковых на Руси всегда было с избытком, потому что для славян, придавленных тяжким гнетом разного рода поборов, чудо оставалось единственной надеждой, – и Свенельду это не понравилось. Эта несбыточная, как и все пророчества, мечта путала планы самого воеводы. А эти планы уже начали осуществляться, он сам их готовил со всей дотошностью человека, привыкшего бороться с неожиданностями.
– Мои люди отвезут твою беременную красавицу к княгине Ольге. И пусть девочку, если она и впрямь родится первой, назовут Малфридой, хотя это имя и чуждо слуху как славян, так и русов. И где его только откопал твой кудесник?
– Прости, отец, но так не получится, – виновато сказал Мстиша. – По славянским обычаям женщине полагается родить дома, чтобы его глава поднял ребенка на руках перед старейшинами. Тем более что мой тесть души не чает в своей дочери.
– Ты помнишь о своей клятве?
– Я – славянин, отец, – гордо ответил Мстислав. – Славяне никогда не забывают о своих клятвах.
– Березы для князя Игоря согнешь ты, сын мой. Те березы, на которые укажет тебе Горазд.
Лицо Мстислава потемнело, взрослея на отцовских глазах. Видимо, он что-то слышал о казни князя Рюрика. Но сказал со всей твердостью:
– Для князя Игоря я завяжу узлом рощу берез, отец. Самых гибких и самых стремительных.
4
Слухи о том, что дружина Свенельда с богатой добычей возвращается в Киев, с невероятной быстротой распространились по всему стольному городу. Киевляне высыпали на площади и улицы, собирались толпами и группами, восторженно орали и столь же восторженно дрались. А княжеских дружинников встречали свистом и насмешками, и они старались на улицах не появляться.
В этом буйном торжестве ясно проглядывал не столько обычный для толпы восторг перед победой, сколько демонстративное пренебрежение к слабому неудачливому князю. И великий князь затворился в дальних покоях.
А великая княгиня гордо торжествовала в своей усадьбе. Князь Игорь провозгласил ее ребенка наследником Великого Киевского Стола, неуклюже приподняв его перед боярами и даже не понимая, что этим признанием он подписывает себе смертный приговор. Однако этот приговор требовал утверждения, а княгиня Ольга пока упорно не давала своего согласия.
Она не поддерживала никаких связей не только с дворцом великого князя, но даже с Киевом. Часто и подолгу гуляла по саду, потому что лекарь из Византии сказал, что этим она «нахаживает богатырское молоко», и советовал думать об этом, когда она кормит ребенка. И великая княгиня – думала, и ребенок рос крепеньким и ладным.
Ежедневные прогулки по саду были многолюдными. Великую княгиню, которая всегда сама несла ребенка на руках, сопровождало множество нянек, служанок, советниц, приживалок и прочего женского люда, кормившегося крохами с великокняжеского стола. Справа и слева от княгини шествовали старшие няньки, впереди нее – Айри с кривым ножом за поясом и яростными, все замечающими глазами, вокруг – в кустах, чтобы на глаза не попадались, – Ярыш прятал особо отобранных охранников, а сам шел позади, готовый ответить не столько на вопрос великой княгини, сколько на подозрительное шевеление листвы на ее пути. Он еще не совсем оправился после смертельной схватки, еще задыхался и порою заходился в приступах мучительного кашля, но свою службу при Ольге исполнял неукоснительно и точно. И великая княгиня понимала, что отныне ее усадьба находится в самых надежных руках, какие только можно было сыскать. Правда, ее новый боярин-управляющий до сей поры так и не получил официального прощения Великого Киевского князя.
Полностью отдаваясь материнским заботам и хлопотам, княгиня Ольга устранилась от каких бы то ни было хлопот иных. И даже не спрашивала, что там говорят во дворце великого князя или о чем орут киевляне на площадях и улицах стольного города. Ей вполне хватало счастья кормить младенца и наблюдать, как он с каждым днем крепнет и наливается силой. И слушать вдохновенный шепот нянек, рассчитанный на ее уши:
– Богатырь растет.
– Великий воин будет. Великий.
Дворцовые и столичные новости привозил Асмус. Она никогда не принимала его не только наедине, но и вообще в покоях, и ромею приходилось докладывать только на прогулках. Впрочем, это его не смущало.
– Говорят, хазары изрядно приодели дружину воеводы Свенельда, моя королева. – Даже боком продвигаясь по тропинке сада, чтобы ни на мгновение не терять из вида глаз великой княгини, он умудрялся учтиво кланяться. – Прослышав об этом, киевляне кричат, дерутся и даже задевают княжеских дружинников, выкрикивая им в лицо, что они – ободранные холопы.
– А что же великий князь? – лениво спрашивала Ольга.
Некоторое охлаждение меж великой княгиней и ее личным дворянином наметилось после того, как Ольга нарекла младенца Святославом. Это было еще не имя, а прозвище, рекло. Потому что официальное имя присваивалось младенцу мужского пола после посажения на коня. Это событие было одним из самых важных в человеческой жизни, мужчина приобретал законность существования, общественный статус и имя, после чего опоясывался мечом и переводился из женской половины дома на мужскую его половину.
