на прощанье Ганька и пригласил приходить в читальню.
29
Через два дня Семена разбудил чуть свет конный нарочный с пакетом из уездного ревкома. Ревком предлагал ему немедленно прибыть в Нерчинский Завод для вступления в новую должность.
В полдень Семен на взмыленном коне подъезжал к Заводу. Дорога шла по обметанным инеем кустам, вдоль замерзшей давно Алтачи. Впереди, за поворотом, увиделась высокая, похожая на элеватор паровая мельница. Прежде она принадлежала купцу Петушкову, а теперь стала народным достоянием. Мельница дымила. Просторный двор ее был до отказа запружен подводами с зерном и дровами.
«Заработала! – порадовался Семен, знавший, что мельница долго бездействовала. – Гляди ты, сколько народу наехало! И помольщиков полно, и дров вон какую беду пригрудили. Житуха, похоже, налаживается».
Только он миновал мельницу, как на ней прогудел полуденный гудок. Звонкое эхо весело откликнулось на него в горах и глубоких распадках.
Проехав по Большой улице до базара, где шла оживленная торговля мукой и мясом, мороженой аргунской рыбой и дичью, Семен свернул к двухэтажному белому зданию – бывшей резиденции атамана Четвертого отдела. В этом здании теперь помещался ревком.
Когда Семен вошел в приемную Димова, сидевший за столом с телефоном секретарь, атлетического телосложения русый и курносый парень, вскочил со стула. Кинув руки по швам, он улыбнулся и молодцевато, по-военному поздоровался:
– Здравия желаю, товарищ Забережный!
– Что-то, товарищ, обличье у тебя шибко знакомое? Где мы с тобой встречались?
– Известно где, в партизанах! Разве вы меня не узнаете?
– Не узнаю, дружище, не узнаю.
– Фамилия моя Перевозчиков. Я к вам в Курунзулайскую тайгу вместе с Аверьянычем из Читы для связи приезжал. А потом я у Журавлева старшим штабным писарем был. Грамотнее меня никого под рукой не оказалось, вот и сделали меня писарем.
– Понятно, понятно!
Уловив в голосе Семена обидное пренебрежение, Перевозчиков вспыхнул и сказал:
– Но я и в боях бывал. Под Богдатью, под Сретенском. А под Купряковой меня даже ранили.
– Чего ты оправдываешься? Я же тебя ни в чем не обвиняю, товарищ Перевозчиков… Ты мне лучше скажи, зачем меня вызвали.
– Сейчас сами все узнаете. С самого утра дожидаются вас товарищ Димов и секретарь укома товарищ Горбицын.
Приоткрыв одну створку обитых черной клеенкой дверей, ведущих в кабинет Димова, Перевозчиков громко и чуть торжественно доложил:
– Прибыл товарищ Забережный! – И посторонился, пропуская Семена в кабинет.
Горбицын и Димов поднялись со стульев и с подчеркнутым уважением поздоровались с Семеном. Пригласив садиться, стали спрашивать его о здоровье, о домашних делах. Ему сразу бросилось в глаза, что разговаривали они с ним, как с равным. В голосе Димова уже не было прежних покровительственных ноток, а в голосе Горбицына – подчеркнуто строгой официальности. Один старался держать себя попроще, другой – подружелюбней.
Покончив с расспросами и согнав с лица улыбку гостеприимства, Димов вдруг сказал:
– Сегодня ночью мы получили телеграмму из Читы. Подписана она Председателем Совета министров и секретарем Дальбюро ЦК РКП(б). Сейчас я ее зачитаю.
Он взял из лежавшей на столе синей папки телеграфный бланк с красной полосой по верхнему краю.
В телеграмме было сказано:
«Ввиду возможного вторжения из сопредельной Маньчжурии белогвардейских банд объявляется военное положение в стоверстной пограничной полосе Восточного Забайкалья. Немедленно формируйте из преданных революции партизан регулярную добровольческую бригаду. Командиром бригады назначается Забережный Семен Евдокимович, политическим комиссаром – Горбицын Тимофей Иванович. Срочно телеграфируйте ваши нужды. О положении на границе и ходе формирования бригады доносите ежедневно.
Председатель Совета Министров Н. Матвеев.
Секретарь Дальбюро ЦК РКП(б) П. Никифоров».
Огласив телеграмму, Димов поздравил Семена с высоким доверием, а Горбицын спросил:
– Ну что скажешь, товарищ Забережный?
– Что скажу? – задумался Семен, потирая ладонью лоб. – Неожиданное дело! Вот что скажу. Честь не малая, а мужик я не шибко грамотный. Хотел нынче за зиму на ликбезе подучиться, да не придется, как видно… Давайте уж все вместе сколачивать бригаду. А придется воевать – повоюем, куда денешься. С чего начинать будем?
Горбицын, все время недоверчиво и ревниво наблюдавший за Семеном, немедленно подсказал:
– Начинать, товарищ Забережный, как и во всяком большом деле, надо с самого главного – с народа. Нужно сейчас же обратиться с воззванием к партизанам. Напишем его здесь же, не выходя из кабинета, а к вечеру выедем сами и пошлем других коммунистов по тем станицам и селам, где у нас больше всего партизан. Пока будем сочинять воззвание, ты поговори с Нагорным. Я его вызову сюда. Он тебе кое-что расскажет о той стороне.
Горбицын позвонил по телефону и попросил Нагорного немедленно прибыть в ревком. А Димов позвал в кабинет Перевозчикова, спросил у него:
– Товарищ Перевозчиков, ты у нас, кажется, поэт? Стихи потихоньку кропаешь?
Здоровяк Перевозчиков покраснел, как девушка:
– Какой из меня поэт, товарищ Димов. Так, одно недоразумение.
– Не скромничай! Я своими глазами видел в укоме комсомола плакат с твоими стихами. Довольно складно у тебя выходит, хотя и не совсем все выдержано. Но нам от тебя нужны не стихи, а проза. Только не канцелярская, а такая, чтобы зажигала, звала. Надо написать воззвание к нашим красным партизанам. Может, попробуешь?
– Попробовать можно. Только не знаю, получится ли?
– Где не получится, сообща обстругаем… Товарищ Горбицын! Так мы на часок удалимся с Перевозчиковым.
– Идите, идите! Только не пытайтесь много мудрить. Обрисуйте толково и коротко обстановку и зовите народ на защиту наших революционных завоеваний.
Димов и Перевозчиков ушли в другую комнату. Когда за ними захлопнулась дверь, Горбицын сказал Семену:
– Ну, товарищ Забережный! Давай на все прежние недоразумения поставим вот такой крест. – И он изобразил своими сжатыми в кулаки руками подобие креста. – Для полной ясности скажу, что на твой счет я искренне заблуждался.
– Не стоит говорить об этом! – отмахнулся Семен. – Все мы ошибаемся. Только вот признаваться в своих ошибках не каждый умеет. Ты, кажется, не такой, а больше мне ничего и не надо. Где ошибусь – поправляй, а где самого возьмет сомнение – с другими советуйся.
В кабинет без стука вошел начальник госполитохраны Нагорный. Он был в оранжевом полушубке, затянутом в желтые кожаные ремни. На правом боку у него болтался маузер в деревянной, хорошо отполированной кобуре.
– Здравия желаю, товарищи! – с чувством собственного достоинства приветствовал он Горбицына и Семена, небрежно вскинув руку к серой мерлушковой папахе.
– Раздевайся, Алексей Николаевич! – сказал Горбицын. – Тут довольно жарковато. Дровами себя Димов не обижает, не то что мы, грешные.
Нагорный разделся, причесал свои поредевшие волосы, одернул суконную гимнастерку. Едва он присел к столу, Горбицын попросил:
– Информируйте нас, что делается на сопредельной стороне.
Нагорный заговорил негромким размеренным голосом:
– На сегодняшнее число мы располагаем следующими данными: от Усть-Урова до Аргунска на той стороне все спокойно.
