прихлынувшей крови.
– Хорош гусь! – презрительно прошипел Семен. – Если Матвей будет спрашивать, что мы в его бане делали, говори, контрабандистов искали. А выпороть я тебя потом выпорю.
Лука сразу повеселел. Закидывая за плечо винтовку, громко сказал:
– Ни черта тут нету. Должно быть, дальше смотались.
– А кого вы ищете? – спросил подошедший Матвей.
– Контрабандистов, – ответил Лука. Семен и Симон посмеивались. Ганька старался не глядеть на своего злополучного напарника.
– То-то слышал я ночью стрельбу, – сказал Матвей. – Где-то неподалеку от моей избы стреляли.
– Стрельбу слышал? Кто же это стрелял? – спросил Лука и посмотрел на Ганьку. Ганька смело выдержал его растерянный недоумевающий взгляд и весело подмигнул ему.
– Ну, поехали! – скомандовал Семен. – Раз здесь нет, будем искать в другом месте.
Когда они поравнялись с усадьбой Луки, Семен сказал:
– Давай, Лукашка, заедем к тебе и поговорим.
– Пожалуйста, пожалуйста, Семен! У меня и выпить найдется. Симон! Ганька! Прошу ко мне…
Привязав к столбу в ограде коней, Семен и Симон подошли к дожидавшимся их у крыльца Луке и Ганьке.
– Повернись ко мне спиной, паразит! – приказал вдруг Семен и взмахнул нагайкой. Лука едва успел подставить ему спину, как на него посыпались хлесткие, чувствительные и сквозь овчину полушубка удары столбовой нагайки. На полушубке от них оставались темные полосы.
– Правильно! – заликовал Симон, глядя на эту расправу. – Всыпь ему, что положено. Будет знать, как на посту дрыхнуть.
– Ну, хватит? – ударив Луку раз десять, спросил Семен.
– Бей еще! – заорал Лука. – Раз виноват, пори, не жалей.
– Ладно, тогда добавлю, – усмехнулся Семен и еще три раза врезал Луку по лопнувшему в нескольких местах полушубку.
Когда вошли в дом, Анна Григорьевна увидела порванный полушубок Луки и спросила:
– Это где же тебя угораздило весь полушубок испортить?
Лука широко оскалился:
– Это, мамаша, из меня пыль выбивали. – И распорядился: – А ну, сваргань нам чего-нибудь закусить и согреться.
28
О газетах с военными сводками и о собрании партизан Каргин узнал в воскресенье вечером. Рассказал ему об этом Прокоп Носков, частенько навещавший его в последнее время. Первые их встречи проходили более чем сдержанно. Но постепенно они разоткровенничались. Прокопу было лестно, что Каргин относился к нему с большим почтением и радушно принимал его, всякий раз выставляя на стол бутылку домашней рябиновой настойки. И, желая сблизиться с Каргиным, Прокоп стал доверять ему свои тайны.
Особенно Прокопу понравилось то, что однажды подвыпивший Каргин сказал:
– Ты, Прокоп, умнее меня оказался. Ты долго не думал, взял да и махнул в партизаны. Понял, что сила на их стороне. Зато теперь тебе почет и уважение, а мое дело – сиди да помалкивай. Не трогают – и на том спасибо. Я ведь даже лишний раз боюсь на улицу показаться. Крепко косятся на меня и Семен, и другие партизаны.
– Ничего, покосятся да перестанут, – успокоил его Прокоп и самодовольно признался: – Конечно, теперь тебе со мной не равняться. Никто мне мое атаманство не припомнит, ничем не попрекнет. А ведь попал я к красным из-за обиды на Сергея Ильича, чтоб гореть на том свете. Податься мне тогда с моей злостью некуда было. Вот и укатил я к партизанам. Вел себя там хорошо, в кусты не прятался, хотя и вперед не совался. Так что чист, как стеклышко. А тебе, конечно, не позавидуешь.
– Что же, брат, сделаешь, раз ума не хватило, – махнул рукой Каргин. – И у белых я был как галка среди ворон, и у партизан сейчас как бельмо на глазу. Ничего тут не сделаешь, надо терпеть. Говорить пусть говорят что угодно, лишь бы не трогали.
– Не жалеешь, что домой пришлось вернуться?
– По совести сказать, так я все время из-за границы домой рвался. Там хорошо жить с капиталами, а без них туго приходиться. Пожил я там в работниках у Саньки-купца, на заготовке дров и бревен поработал и натерпелся всякой всячины. Буду уж лучше последним человеком, да на родной стороне.
Но когда Прокоп сообщил ему о белогвардейском наступлении в Приморье, Каргин забеспокоился. Невольно стал думать, не слишком ли поторопился с возвращением домой, хотя и понимал, что другого выхода у него не было. Убить Семена он ни за что бы не согласился. Против этого восставало все его существо.
Из слов Прокопа Каргин узнал только то, что каппелевцы с упорными боями двигаются к Хабаровску. Никаких других подробностей Прокоп ему не передавал. Не желая оставаться в полном неведении насчет происходящего, он решил в понедельник сходить в сельревком и прочитать полученные газеты.
Попасть туда он постарался в отсутствие Семена, встречаться с которым было невыносимо тяжело. Слишком непримиримо был настроен Семен. Каргину казалось, что тот все время приглядывается к нему и ложно истолковывает любой его шаг. Из всего его поведения было видно, что все, что сделал Каргин, он сделал для спасения собственной шкуры. И Каргин не считал возможным ходить к нему и доказывать, что это не так.
Чтобы попасть в сельревком, нужно было пройти через прихожую и большой семиоконный зал, отведенный под читальню. Этот зал раньше блистал чистотой и богатой обстановкой. Каргин помнил его заставленным нарядной мебелью и цветами в крашеных кадках, с огромным цветастым ковром на полу, с картинами под стеклом на широких простенках. Теперь в нем стояли одни наспех сделанные скамьи, ничем не покрытый длинный стол и желтый рассохшийся от древности шкаф, закрытый на висячий замок величиной с баранью голову. Этим замком, как помнил Каргин, Сергей Ильич запирал свою лавку.
Волнуясь так, словно он шел на прием к самому атаману отдела, Каргин постучался в широкую филенчатую дверь ревкома и замер, прислушиваясь.
– Войдите! – услыхал он голос Ганьки Улыбина.
Каргин приоткрыл дверь, вкрадчиво спросил:
– Разрешите?
Не ожидавший такого визита Ганька не усидел за столом и поднялся, недоумевающе глядя на Каргина.
– Здравствуй, товарищ Улыбин! – поклонился Каргин, снимая папаху.
– Здравствуйте, – кивнул головой Ганька, держа в правой руке ручку, в левой – деревянную, в чернильных пятнах, линейку.
– Семен Евдокимович будет сегодня?
– Будет, да поздно. Он в Орловскую уехал.
– Экая жалость!.. А мне его шибко надо было… Хотел у него попросить последние газеты.
– Это я и без него сделаю. Пожалуйста, смотрите, только домой мы уносить их не даем. Обязательно на раскурку пустят, – сказал Ганька и достал из крытого черным лаком шкафа-угловичка пачку газет.
Пока Каргин читал в газетах сводки командования Народно-революционной армии, Ганька наблюдал за ним. Он сразу понял, что́ интересует в газетах этого необычного посетителя.
– Опять, выходит, заваруха началась, чтоб ей пусто было, – заговорил, откладывая в сторону газеты, Каргин. – Не унимаются белые генералы, а давно бы следовало
