тоненьких книжек, давно читанных и перечитанных им. В мальчишеские годы любая из них была целым открытием для него. Теперь же нечем было утолить ему порожденную книгами жажду познания, и он утолял ее собственной неуемной фантазией.
В засыпанном звездами небе медленно перемещалось с востока на запад созвездие Ориона, которое мунгаловцы называли коромыслом. По нему и осенью и зимой безошибочно определяли ночное время. Ровно в полночь созвездие стояло в самом зените. Три желтые звезды его были расположены близко друг от друга в горизонтальном положении и стояли над самой улицей, когда Ганька остался один.
Время от времени поглядывая на коромысло, Ганька видел, что два часа давно прошли. Он ходил и сетовал на Луку: «Дрыхнет без задних ног, а тут мучайся, мерзни из-за него, как последняя собака. И верно про него говорят, что ему пальца в рот не клади. Не самостоятельный человек».
Вдруг его заставил насторожиться раздавшийся впереди, у поскотины, скрип ворот. Напрягая глаза, стал он вглядываться в темноту, но увидеть ничего не смог. И только когда услыхал конский топот, понял, что кто-то приближается к поселку. Сразу по спине его пробежала ледяная змейка, сильными толчками забилось сердце. Почти оглохший от сердцебиения, с минуту он мучительно размышлял, что ему делать: оставаться на месте или бежать и будить Луку. Решив, что бежать уже некогда, он прижался к забору, спустил трясущимися руками предохранитель винтовки. Потом вдруг сообразил, что стоять, прислонившись к забору, очень опасно. Тут его могли живо подстрелить или достать клинком. Тогда он перескочил через забор в мирсановский сенник, спрятался за столб и, сбросив рукавицы, положил на заплотину винтовку.
Скоро различил он силуэты двух всадников. Они шагом приближались к нему. Не своим от страха и напряжения голосом он крикнул:
– Стой!.. Кто едет?..
Все время он отчетливо помнил одно. Если люди остановятся и отзовутся, им нужно скомандовать: один ко мне, остальные на месте. Этих переговоров Ганька боялся больше всего. Если это враги, они успеют увидеть, что он один, и начнут стрелять в него. Окликнув всадников, он со страхом ждал, что последует с их стороны – слова или выстрелы. И он безумно обрадовался, когда увидел, как всадники быстро и круто повернули коней и молча поскакали назад. Сразу почувствовал громадное облегчение, весело и ожесточенно заорал:
– Стой!.. Стрелять буду!
Но всадники стремительно уносились, и он, не целясь, выстрелил им вдогонку. Потом передернул затвор, выстрелил еще раз, не слыша звука выстрела.
Остывая от возбуждения, нашел свои затоптанные в снег рукавицы, чтобы согреть замерзшие руки. Потом стал ждать появления Луки, готовясь рассказать ему о только что пережитом. Но Лука не появлялся. «Вот и надейся на такого. Меня бы могли тут убить, весь поселок вырезать, а он бы так все и проспал. Нажалуюсь я на него Семену. Пусть он больше меня с таким паразитом в караул не посылает», – горячился Ганька, боясь покинуть свое укрытие.
Коромысло тем временем склонилось к самым сопкам на западе, а на востоке стало чуть-чуть отбеливать. Наступал долгожданный рассвет. Но он тоже не торопился вступать в свои права, разгораясь робко и медленно. Однако его тусклые проблески ободрили Ганьку, помогли ему мужественно простоять на посту и до первых и до вторых петухов.
Наконец стало видно далеко кругом. В поселке затопили печи, заскрипели ворота, заржали во дворах голодные лошади, появились в улице казачки с ведрами на коромыслах. Ганька решил, что теперь он имеет право покинуть пост. Глубоко возмущенный вероломством Луки, он решил отомстить ему. С этой целью и направился к бане.
У бани было слишком маленькое окошко. В него, пожалуй, не пролез бы и подросток. Стоило лишь подпереть бревнышком или слегой банную дверь, тоже низенькую и узкую, и Луке бы ни за что не выбраться оттуда на свет божий без посторонней помощи.
Заглянув в окошко, Ганька пригляделся и увидел, что Лука блаженно похрапывает на полке, положив в изголовье веник и папаху. Это и решило его судьбу. Ганька нашел толстую жердь, валявшуюся в огороде, подпер ею дверь, а потом спокойно удалился домой.
Согревшись и позавтракав, он вдруг почувствовал, что, смертельно хочет спать. Он лег на кровать, укрылся с головой одеялом и проспал до полудня. Проснувшись, сразу же вспомнил, что Лука сидит в бане, и побежал выпустить его. В улице Ганьке встретился Симон Колесников верхом на коне.
– Куда это собрался, дядя Симон? – спросил его Ганька.
– Лукашка куда-то потерялся. Как ушел ночью на пост, так и не вернулся. Ты случайно не знаешь, где он?
– Знаю. Я с ним вместе на посту-то был. Только я караулил, а он ушел к Матвею Мирсанову в баню и спит там с самого вечера.
– Ну и скотина! – возмутился Симон. – Значит, ты стоял, а он дрыхнул. Взгреет его Семен. Он ведь тоже по поселку рыщет, разыскивает его. Лука что, выпивши был?
– Да нет как будто бы… А только он меня здорово подвел. Перед рассветом какие-то двое ехали из степи в поселок и нарвались на меня. Я их окликнул, а они бежать. Я два раза им вдогонку стрелял. Только все мимо…
– Да неужели? Вот еще новости!.. Здорово перепугался-то?
– Было малость, – расплылся в улыбке Ганька. – Уронил я в снег рукавички, так потом едва нашел. Чуть было пальцы не отморозил.
В это время из соседнего проулка выехал Семен. Симон крикнул ему:
– Подъезжай да послушай, что Ганька рассказывает.
Когда Ганька повторил свой рассказ, Семен выругался, ударил коня нагайкой и помчался к мирсановской бане. Симон подсадил к себе Ганьку, и они пустились догонять его.
Перелетев на коне через невысокий плетень, Семен подскакал к бане. Перегнувшись с седла, отбросил в сторону подпиравшую дверь жердь, рявкнул:
– Лукашка! Выходи!
– Не выйду, – отозвался Лука. – Ты ведь нагайкой полосовать начнешь. Знаю я тебя… Этому подлецу Ганьке я теперь уши поотрываю.
– Я тебе поотрываю! Где у тебя совесть-то? Его тут ночью чуть не срезали на посту, а ты… Все равно не миновать тебе нагайки.
Подбежали, оставив коня за плетнем, Симон и Ганька. Следом за ними к бане неслись игравшие в улице ребятишки, шел Матвей Мирсанов.
– Вылезай, Лукашка, не валяй дурака! – сказал Симон и попробовал заглянуть в баню. Но голос Луки заставил его отпрянуть назад.
– Уйди и не суйся. Мне теперь все равно. Возьму и резану тебя из винта.
– Да вылезай ты, холера! Сюда народ со всех концов бежит. Ну оплошал, подвел Ганьку, так ведь с кем беды не бывает. Выходи.
Лука глянул в окошко и, увидев в огороде ребятишек и Матвея, вышел из бани. Глаза его плутовато бегали, уши и щеки рдели от
