плечо. Ганька папаху нахлобучил на самые брови. Лука лихо сбил на затылок. От него заметно разило водкой.
Ночь стояла гулкая и звездная, с легким сухим морозцем. Поселок спал. Ни одного огонька не светилось в окнах черных приземистых изб. В самых крайних дворах хрипло и яростно лаяли собаки. Когда они на минуту смолкали, с таинственно-мглистых увалов за Драгоценкой доносился тоскливый волчий вой. Волки злились от голода и надрывно жаловались звездам, заставляя бесноваться собак, тревожно храпеть и прислушиваться лошадей у кормушек, биться от страха овец в закутках.
– До чего же противно воют! У меня аж мурашки по коже заползали, – унимая невольную дрожь, сказал Ганька.
– Ничего, привыкай, казак! – снисходительно ткнул его в бок Лука. – Волков послушать – дело полезное. Это все равно что для закалки на стуже ледяной водой окатиться… А вообще-то говоря, волков потрухивать нечего. Они нашего брата больше боятся. Только бешеные да чересчур голодные на людей нападают.
– Я другое слыхал. Говорят, когда у волков гоньба, лучше им не попадайся в одиночку. Один раз они будто бы казака вместе с конем сожрали, хоть и геройский был казак. Я вот только забыл, откуда он. То ли байкинский, то ли чупровский. Он девять волков напополам разрубил, а на десятом у него клинок по самую рукоятку отломился…
– Это, паря, все бабушкины сказки! Их ребятишкам старухи по всему Забайкалью рассказывают. Я их тоже, эти побасенки, не раз слыхал. У одних этот случай был на Урове, у других – на Унде или Газимуре, а у третьих – где придется. Нет такой станицы, где бы не нашелся этот разнесчастный служивый, который домой на побывку ехал…
Они вышли за последние подгорненские огороды. Слева темнела волнистая извилистая лента прибрежных кустов. Оттуда пахло опаленными морозцем смородиновыми листьями. Справа чернела громада Змеиной сопки, на склоне которой смутно белело овсяное жнивье.
Дойдя до раскрытых на зиму ворот поскотины, Лука отдал свою винтовку Ганьке и стал раскачивать вмерзшие в грязь скрипучие ворота. Ганька спросил, зачем он это делает.
– Это, друг любезный, всякому дураку понятно. Кто пойдет или поедет по дороге, придется ему открывать ворота. А они скрипят почище, чем телега у Никулы Лопатина. Такой скрип за версту услышим, и врасплох нас не застанут, живо пулю в лоб влепим.
Когда пошли от ворот обратно, над ними в диком переполохе низко и беспорядочно пронеслись откуда-то с сопки серые куропатки. «Фырр!.. Фырр!.. Фыр-р-р!..» – резко и будоражливо прошумело над самой дорогой раз, другой и третий. Куропатки упали в приречных кустах и тотчас же начали тревожную перекличку.
– Вот черт! – взвыл одновременно испуганный и восхищенный Ганька. – Дробовик бы сейчас нам… И чего это им ночь не в ночь?
– Лисица переполошила. Эта Лиса Патрикеевна охотиться за ними большая мастерица. По ночам они частенько к ней на зубок попадают, – ответил тоже взволнованный Лука. – А табунище годявый! Как выпадет добрый снег, надо в кустах силки расставить. Давно я куропатинки не пробовал.
Возвратясь в поселок, они остановились у амбара Матвея Мирсанова, жившего на самом краю. Лука выкурил папироску, пряча ее в рукав, потом сказал, что нечего им обоим торчать на морозе и торговать дрожжами.
– Солдат спит, а служба идет, – сказал он. – Давай караул поочередно нести. Ты стоишь – я греюсь, я стою – ты храповицкого задаешь.
– А где ты собираешься греться? Не вдруг теперь достучишься к кому-нибудь.
– Стучаться мы ни к кому не станем. Незачем. Чего нам людей напрасно беспокоить. Греться мы будем у Матвея в бане. Она еще выстыть не успела, если он топил ее вчерась.
– Топить-то топил, да ведь она за версту от дороги.
– Где ты тут версту увидел? – насел на него Лука. – Тут от силы сто шагов… Давай не будем зря время тратить, – широко зевнул он. – Кто будет первый стоять – ты или я? Только ты, Улыбин, учти, что больше всего хочется спать под утро. Тогда глаза сами собой слипаются. Я человек привычный, мне ночь не поспать ничего не стоит. А вот ты не вытерпишь, начнешь в самое опасное время носом клевать.
– Сроду не клевал и теперь не заклюю.
– Все мы так говорим, друг любезный, пока до дела не дойдет. Шибко на себя не полагайся. Заснешь, грешным делом, на посту, а тут Семен с проверкой. Тогда скандала не оберешься. Продерет с песочком, и мне из-за тебя достанется.
– Не бойся, не достанется. А кому теперь стоять, кому потом – сам решай, ты старший.
– Тогда ты оставайся, а я пошел. Я что-то подмерзать начал. – И Лука зевнул еще раз. – Ровно через два часа я тебя сменю. Ты потом можешь сразу идти домой и дрыхнуть, сколько влезет. Там до рассвета я и один отстою… Так ты, Улыбин, запомни, чему я учил тебя. С поста ни под каким видом не отлучайся. В случае тревоги стреляй три раза подряд. Не успеешь тогда глазом моргнуть, как прибегу на помощь.
– Только ты смотри не проспи, товарищ Ивачев.
– Этого ты мне мог бы и не говорить, – возмутился Лука. – Ты свою ровню учи, а не меня. Никогда я товарища не подведу. Да и как я могу проспать, ежели у меня при себе часы?
Ганька хотел было спросить его, почему нельзя проспать, имея часы в кармане, но постеснялся. Часы у Луки могли быть со звоном вроде настенных, как у попа. На прощание Лука проверил у него затвор винтовки, велел придвинуть подсумок с патронами на живот и заранее расстегнуть его. Еще он наказал ему держаться в тени, не кашлять и – самое главное – не робеть.
Лука ловко перемахнул через плетень и отправился в стоящую на огороде баню, откуда нет-нет да и наносило запахом распаренных веников.
Ганька принялся неторопливо прохаживаться вдоль амбара – десять шагов туда, десять – обратно. Необычность обстановки и сознание своей ответственности держали его в той внутренней собранности, когда у человека предельно обострены внимание, слух и зрение. При других обстоятельствах, имея сильно развитое воображение, он обязательно принялся бы увлеченно читать, забыв обо всем обыденном и обыкновенном. Он всегда жил как бы двумя жизнями. Покончив со своими повседневными делами и обязанностями, любил он на досуге уединиться и помечтать. Светло и празднично становилось тогда у него на душе в самый тусклый и серый день. Не было предела чудесной и увлекательной игре его воображения в иную, выдуманную жизнь. Только хорошие книги могли отвлечь его от этого, сделать по-другому полным и радостным каждый миг существования. Но слишком мало видел он книг в своей жизни. Школьная библиотека была в девятнадцатом году разграблена семеновцами, и теперь в ней имелось не больше двух десятков
