ведро с тремя окунями, как вдруг увидел утку и затаился, а она, отходя от гнезда, отщипывала перья и накрывала ими белые яйца, чтобы они не светились в траве и не привлекали внимания хищника – и эта трепетная ласка и желание защитить свое гнездо что-то будто пролила в душе: одновременно и жалость, и беззаветную боль. Женя все думал о своем: зачем такое уродство в мире, когда в нем столько неизъяснимой красоты и тихого, бережного тепла?
Он встревожился, когда на задах его встретила растерянная и одновременно отчего-то веселая Наташа. Она была одета так, как будто собиралась ехать в город: в пальто и сапожках, хотя на улице было не так холодно, и солнце уже начинало согревать воздух. Вся она была как-то странно весела и в то же время будто безумна: никак не могла удержать на нем бегающий взгляд, когда пыталась смотреть на Женю. Чувствовалось, что она что-то затаила в себе.
– Я тебя жду-жду, уж собиралась к реке идти, да боюсь вконец изгваздаться, – и она показала жестом на сапоги, которые хоть и были начищены, а все-таки чуть запачкались в грязи.
– Куда ты так нарядилась? – спросил Женя. В душе его поднялось смутное волнение.
– Пойдем, все расскажу.
Они молча пошли до дома.
– Почему сейчас не скажешь?
– Погоди, все узнаешь, – что-то заговорщицкое было в ее голосе, и Женя позволил себя обмануть, позволил разуму поверить, что он был частью ее тайны, хотя на задворках ума тревожная мысль пульсировала, как бьющаяся вена: мысль эта была о том, что он не мог быть частью ничьего плана, тем более взрослой, красивой и здоровой сестры, которой суждено было вести отдельную от него жизнь – рано или поздно.
Во дворе Наташа сказала:
– Да ты оставь ведро здесь, ничего с твоими окунями не случится!
Женя послушно поставил ведро в утрене-длинную тень сарая, куда поставил и удочку, и пошел за ней на улицу. В конце пыльной дороги стояла телега, толпились люди, шумели, о чем-то говорили, смеялись, кто-то из соседок стоял в сторонке и плакал. Наташа весело шагала, но чем ближе они подходили к телеге, тем больше тревожная пелена стягивала ее лицо, и улыбка казалась виноватой, а не радостной, и глаза были будто припорошены, и она нарочно все отводила их, чтобы не встретиться с ним взглядом.
– Что ты натворила, Наташ?
Но она не отвечала и даже не смотрела на брата. Однако уже через минуту, когда они почти подошли к телеге, Женя, потрясенный, замедлил шаг: сознание того, что происходило, дошло до него наконец. На телегу садились трое ребят и две девушки, все они были с узелками, кто-то – с чемоданом. Среди вещей Женя узнал старый чемодан отца: стало быть, Наташа сначала сбегала к телеге без него, отнесла вещи, а уже потом позвала его, чтобы попрощаться. Он вовсю глядел на нее, не веря глазам: ему казалось, что она сейчас одумается, скажет, что это глупая дерзость, проделка, неправда. Не могла же она в самом деле оставить беременную Полину и его, малолетнего инвалида, с душегубом Герасимом?
– Милый мой братец, мне уже четырнадцать лет, – торопливо заговорила Наташа. Она боялась, что он устроит сцену прямо на людях, и ей будет стыдно и за себя, и за него. – Я взрослая, окончила школу. Я вам только в тягость, лишний рот.
Она замолчала, ожидая вопроса, но Женя насупил брови и молчал, сердито глядя на сестру.
– На днях приезжали агитаторы, всех звали на завод в Магнитогорск. Говорят, всему научат, в бараки поселят, еще и курсы какие там…
– Но ты же хотела в училище… Зачем было семилетку заканчивать?
– Какое училище теперь! – она махнула рукой, а губы ее скривились: брат задел ее за больное, напомнив о не столь давно утраченной мечте. – Знаешь сам, ежели отец был бы жив… А теперь… другая жизнь настала.
Она ждала, что он возразит ей и на это, напомнит про мать, но он молчал, и лицо его становилось темнее с каждой минутой. Ей стало страшно при одной мысли о том, что сейчас было у брата на душе.
– Эх, Женя, Женя… Я ли не умоляла маму бросить его? Знаешь сам… Это ее выбор, ее путь… Она погубила себя… Но мы не сможем всю жизнь отвечать за ее ошибки… Нам нужно стремиться отделиться и жить своей жизнью. Ты думаешь, она будет по мне плакать?
О, это не такой человек, знаешь сам… И потом, у мамы будут еще дети, всех не прокормить, а этот дармоед работать ни в какую не хочет. Все к лучшему, если мы уедем. Потерпи немного, доучись до семи классов, а потом приезжай ко мне, я уж обживусь, помогу тебе устроиться. Ну, давай же, скажи хоть что-нибудь. Что ты молчишь? Почему не обвиняешь меня? Я напишу тебе, как только приеду. Буду писать хоть каждую неделю, только ты отвечай мне. Слышишь? Да не молчи же! Женька!
Она обняла его, а сама тайком, пока он не видел, смахнула рукой слезы с влажных глаз: объятие вышло неловким, потому что она от всей души прижалась к нему, а Женя стоял как вкопанный, будто она насильно обнимала его. Лицо его окаменело, брови были так плотно сведены и так сильно насуплены, словно он хотел пробуравить ее взглядом. Она не догадывалась, что Женя и рад был бы вымолвить хоть слово, но кто-то будто стиснул ему горло, и от стыда, от смущения за собственное бессилие, за свою боль и неспособность остановить сестру, потому что он был ей не столь же дорог, как она ему, и Женя только сейчас это понял… от этого бессилия он не мог произнести ни звука. Ему казалось, что он ничего не значит ни для сестры, ни для матери, что он пустое место, обрубленный сук, белая ворона в стае черных ворон, отмеченный еще во младенчестве, противопоставленный всему свету.
Вскоре телега покатилась медленно по дороге, поднимая столпы пыли, ворожившей по земле. В сторонке горько заплакала женщина, завывая; кто-то из тихих стариков грустно махал рукой, провожая свою молодежь. Как же далеко был Магнитогорск от их копей, как далеко! Казалось, Наташа уехала в другой край, в другую область, другую страну. Только пыль стелилась по земле, бесновалась на ветру, лучилась на солнце, да лаяли тоскливо собаки, глядя, как бескрайняя дикая степь поглощает телегу с ребятами.
И вдруг болезненная мысль наконец дошла до разума Жени: он вернется в опустевший дом, где останется один на один
