раненым!
– За ним вы и вдвоем сами приглядите. – Кочень, отвечая, смотрел в глаза Жиляты. Голос его был тверд, а тон непреклонен. – Вы, случись чего, на конях ускачете, а Мезеня пеший! Он что будет делать?
– А ты ему на кой? – голос Жиляты прозвучал с издевкой. – Чем ты ему поможешь?
– Увидим, – Кочень потупился, смутившись в первый раз на памяти Жиляты. – Друга бросать последнее дело.
Снега на льду было немного. Должно быть, его смел к берегу ветер. Кони шагали гораздо быстрее. Парни за спиной очень быстро отстали. Потом они вовсе пропали из виду, оставшись за очередным изгибом реки. Жилята еще какое-то время оглядывался, потом перестал. Ехали, придерживаясь левого берега текущей с запада на восток реки Кудьмы. Так миновали устье Озерки.
– Скоро приедем.
Мирята обернулся взглянуть на Жиляту и вдруг весь подобрался, всматриваясь в кустарник на правом берегу. За ним, сквозь его голые ветки, просматривались какие-то тени. Был заметен пар от дыхания и в тишине безлюдного места, слышался скрип снега под конскими копытами.
– И кто это?
Поискав глазами по правому берегу, он быстро нашел широкий просвет в прибрежных кустах. Место удобного спуска к реке. Оно было близко.
– Поехали к лесу! – Мордвин потянул за повод коня Изяслава. – Жилята, скорее!
Тот не ответил. Глядел туда же, куда и Мирята и не мог ничего рассмотреть. От быстрой езды его растрясло. Силы убывали с каждой каплей крови. Разом накатили дурнота и слабость. Мир перед его глазами плыл куда-то в сторону, и там лёд, деревья, берег и небо все вместе сливались мутным пятном, пока в нем полностью не растворились.
Глава пятая
Очнувшись, Жилята долго не мог понять, где он и что с ним. Только что его влекло течение неспешной реки и ее волны мерно покачивали тело вверх-вниз, вверх-вниз. Теперь же река куда-то исчезла и Жилята ощутил, что лежит на чем-то твердом, гладком и неподвижном. От столь резкой перемены он хотел было удивиться, но тут его сильно тряхнули, и назойливый, мешавший оставаться в небытии, шум вдруг стал голосом воина Векши.
– Да что его трясти-то? Не видишь, он в беспамятстве. Как в себя придет, так я тебя и покличу!
– Ты, Векша, не мешайся! Уж я-то в этом деле смыслю! Жилята вот так два дня уж лежит? Ну и хватит ему! А то он вроде как в покое – не движется, не говорит, а силушка то утекает. Капелька за капелькой, вся и утечет, и он отойдет. И не сможем вернуть! Покличешь ты меня! На поминки покличешь? – Голос говорившего был смутно знаком, но кто это – Жилята никак не мог припомнить. Подсказал все тот же Векша.
– Да что ты мелешь-то, Лавруха? Смотри, еще беду накличешь! – Векша рассердился, но Лавра Кудесника он не пронял. Тот, как обычно, был невозмутим.
– Да ты очами не сверкай! Ишь, как закипел! Вон лучше посмотри – дрожат у него веки. Ну, стало быть, возвращается. Милосердный Боже, призри благоутробно на раба твоего…
Свет буйного пламени резанул по глазам так, что из них хлынули слезы. Кое-как проморгавшись, Жилята рассмотрел, что находится в каком-то темном помещении. Едва не ослепившее его пламя на деле оказалось малым огоньком. Ярко мерцая в окружавшем сумраке, он теплился над старым бронзовым светильником, который воин Векша поднес к его лицу.
– И, правда! Гляди, уж очи открыл! – Дружинник низко склонился над раненым. – Ну, здрав будь, Жилята! Силен же ты спать! Два дня, почитай, не могли добудиться! Надо же как…
– Ты, кмет, прекращай суесловить! – Лекарь боком оттер воина в сторону. Склонившись над раненым, спросил:
– Ты меня видишь? А говорить можешь?
Жилята кивнул и, с трудом разлепив слипшиеся губы, попытался ответить. В пересохшем горле тут же запершило, и он зашелся долгим и надсадным кашлем.
– А ты ставь на стол светильник и дай ему воды! – потребовал лекарь, и Векша, повинуясь ему, скрылся в темноте. Вскоре оттуда раздался его голос.
– Нету воды. Ее нужно греть. У нас только взвар.
– Да неси уже что есть! Да поживее!
Горячий и сладкий медовый напиток пах полевыми цветами и летом. Жилята пил и не мог оторваться, пока поданный ковш не опустел. Только убедившись, что сбитня больше нет, он посмотрел на Лавра и Векшу.
– Здоровья и вам, витязи славные! – едва отдышавшись, хрипло промолвил. Стал подниматься, но Лавр не позволил.
– Ты прыть-то поумерь! Лежи пока, не вскакивай! Лучше скажи мне, в глазах не плывет? В голове не шумит? И то хорошо. Да ты не вставай! Или надо куда? Ну, раз дело такое – поможем подняться. Поддержи его, Векша!
Уже возвращаясь обратно в постель, Жилята опять почувствовал слабость. Прогулка на мороз и обратно вымотала его так, что сил оставалось только лечь и заснуть. Опустившись на лежак, он собирался так и сделать, но лекарь Лавр ему не позволил.
– Ты очи-то не закрывай! Тебе сейчас в самый раз подкрепиться. Я принес тут кое-чего.
Сняв с жаровни бронзовый котелок, он наполнил из него глиняную чашку и поставил ее на деревянную колоду, заменявшую стол.
– На-ка вот, отведай варево из мяса! Жидко, да сытно. Тебе в самый раз.
Горячую и вкусную похлебку из говядины чуть-чуть портил привкус лекарских снадобий. Жилята пытался в них разобраться, но тщетно. Запахи различных трав, смешиваясь, сливались в густом и терпком аромате.
– Что ты мне в хлёбово добавил? – напрямую спросил он лекаря, едва покончив с содержимым чашки. Тот в ответ лишь неопределенно пожал плечами.
– Настой из нужных трав. Тебе от их названий нет никакого проку. Еще трижды чёл молитвы за здравие.
– Знаю я твои молитвы! – ухмыльнулся Жилята. – Ведовские наговоры, поди, свои бубнил?
– Да господь с тобой! – невозмутимо возразил Лавр Кудесник. – В воинстве Христовом какие же наговоры? – Видимо, для большей убедительности, он достал из-под рубахи нательный крестик и, поцеловав его, торжественно вознес молитву.
– Верую во Единого Бога отца, Вседержителя, Творца небу и земли, видимым же всем и невидимым. И во Единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного…
Растянувшись на своей постели, Жилята вспоминал ночевку в лесу. Когда он лежал на куче лапника и чувствовал, как его спину пронизывает холод. Очень хотелось перевернуться, чтобы отогреть ее в тепле костра. Боль в раненой ноге не позволяла это сделать. Звать же на помощь он не захотел. Кое-как уснул, переживая еще и о том, что назавтра его разобьет лихорадка. Сейчас же он, сколько к себе не прислушивался, не ощущал никаких признаков хвори.
