Звезды над Самаркандом. Молниеносный Баязет. Белый конь - Сергей Петрович Бородин

Воспоминанием детства для Улугбека остались блестящие пиры, когда в 1404 году одновременно принимали послов Испании и Китая.

Китайская поговорка: «Ой, я сегодня – как муха без головы» (очень занят). Это произносит в разговоре китаец и пытается перевести, объяснить. Собеседники тщатся понять.

Незадолго до похода в Китай Тимур устраивает пиры – женит внуков, в том числе Халиля и Улугбека.

На пирах 1404 года присутствовали царицы и царевны, не закрываясь от мужчин.

Пляшет, пощелкивая кончиками пальцев.

Скакал охотник на длинноногом текинском коне, вздымая над собой беркута.

Газель мчалась от него, словно золотистая птица. А беркут уже изготовил крылья, и казалось, это стремительно несся крылатый конь ли, окрыленный ли охотник, приподнятый над землей, устремленный, нацелившийся на газель. И вдруг крылья оторвались, метнулись вперед, а конь присел и тотчас снова помчался, неся охотника к газели, бившей крыльями, как сказочное чудо, пока она не споткнулась; тут крылья накрыли ее, а Халиль Султан доскакал и спешился.

Стихи о сватовстве Халиля:

Ты в речку камень не бросай:

Дойдет до дна

И пропадет.

Ты дочку вдаль не отсылай:

Уйдет она

И не придет.

Когда пойдет она в ту даль,

Пойдет одна

И пропадет —

Тогда придет к тебе печаль,

Придет она

И не уйдет.

После свадьбы внуков Тимур поутру навестил всех новобрачных. Улугбеку:

– Доволен?

– Спасибо, дедушка. Слава Аллаху!

– Смотри! Женятся не затем, чтоб охранять их девственность.

Тимур:

– Ну как?

– Блаженство! (Улугбеку 10 лет…)

Византия

Положение крестьян показать на конкретной семье. Деревня – на пути из Самарканда на Запад. В эту семью забегают те, которые срезали тюки с каравана.

Разговор о памяти между двумя испанцами, которые, плывя от Тимура в Испанию, остановились в Сицилии и, глядя на дымящийся Везувий, вспомнили Тимура:

– Уплыли от него, и словно его не было. Словно все это не то снилось, не то выдумалось.

– А будут и такие, что выдумают о нем как о великом человеке.

Клавихо:

– Я напишу о нем, как его видел. Другие прочтут, и покажется им он таким, каким я его видел. Но они подумают, что они сами его видели таким.

Можно повелевать человеком, но нельзя повелевать его памятью.

– Говорят, огонь гордится тем, что горит. Но ведь он и существует только до тех пор, пока горит! Можно ли гордиться тем, что является твоим существованием?

Монах – родной брат купца Иннокентия.

Монах:

– Но Бог вечен.

– Разум мой не постигает вечности. Не могу понять: как это может быть, что есть нечто, что никогда не начиналось. Как это никогда?!

Он, ужасаясь перед непостижимой истиной, сбился с той стройной латыни на простонародный, базарный язык:

– Легче принять мысль, что никогда оно не кончится, но как это – никогда не начиналось, всегда было?

– Когда меня одолевало это сомнение, я снимал с пальца и смотрел на кольцо – где его начало, где конец?

– Кольцо! Твой ответ годится для зрения, а не для разума. А где оно было, прежде чем стать кольцом?!

– С меня хватит того, что оно есть и что оно на моем пальце.

– Нет-нет… – твердил Иннокентий, тяжело задумываясь, уже не слушая собеседника.

– Если Иисус был распят на кресте, почему же крест – орудие Иисусовых страданий – стал символом христианского милосердия? Воскресшего Иисуса следовало бы изображать попирающим крест как знак победы над орудием страданий, а не воздвигающим крест как знамя христианства.

Разговор о милости Аллаха: человек (Тимур) погубил сотни тысяч людей, но вырастил двух благочестивых сыновей. Этот отцовский подвиг может ли снискать у Бога прощение за погубленных? Разрушил сотни мечетей, но у себя в Самарканде построил две больших и прекрасных, во искупление грехов. Искупят ли они разрушения перед лицом Аллаха?

(Спорят двое догматиков.)

Вечерами, когда стемнеет, в этих кельях, распахнув двери во двор, зажигали огонь, чтобы поужинать, посидеть над книгой или починить одежду, свет из разных келий встречался среди двора. Ворота крепко запирались. Люди мало говорили между собой. Это был недолгий вечерний час среди раскрытых освещенных келий. Час мира, тишины перед сном.

– Все, чем дорожишь ты на свете, дорого лишь тебе одному. Людям дорого лишь то, что сделаешь ты. Но через год, через сто ли лет все позабудется, ничего от тебя не останется. Ничего, никакой памяти. И сам ты, немотствуя под райскими кронами, не вспомнишь, не узнаешь, что пустыни распрострутся на месте твоих садов и там, где текли реки, иссохнут русла, а на месте пустынь возрастут сады и юноша запоет о том, что жизнь неизменна и бесконечна.

– Я учился справедливости у обезьян.

– В чем?

– Когда они совершают лишь то, без чего их жизнь была бы невозможна. Они убивают мух, но не угнетают лошадей: пешком ходят. Они не живут за счет других – не убивают, чтобы насытиться, не сжигают, чтобы согреться. Они справедливы. Что ими творится, то от Бога; что сверх того творит человек, то от дьявола.

– Но обезьяны домов не строят, а человек строит; значит, дом – это от дьявола?

– Нет, дом – это гнездо, это можно. И колодец вырыть, и сад посадить, и огород возделать – это можно: это устроение, а не угнетение жизни, это можно.

(В Венеции, антипод Тимура.)

«О Господи, Господи, прости меня за жизнь, опутанную, как паутиной, кружевами испанских юбок».

Гроза показывает могущество неведомых владетелей перед беспомощной тщетой людей.

Дождь редкими серыми стрелами пронизывал карнизы зданий, бил по дубу дверей.

Ключ, ржавый, старый, найден в песке на берегу моря. Чью дверь он открывал? Цела ли та дверь?

Ольга:

– Сжечь бы его! (Об умершем Борисе.)

Назар:

– Что ты, что ты, матушка! Из земли сотворен человек, в землю и возвратится, это от сотворения мира заведено.

Сборы в поход на Китай. Войска Тимура. Построение их. Разговор или ссора с русским оружейником. Сведения о мастерстве русских оружейников, раскрываемые в разговорах героев.

В ссоре русский говорит, что ковал оружие только затем, чтобы помочь Тимуру в борьбе с Золотой Ордой. А теперь просится домой.

Перед походом на Китай староста оружейного двора послал прежнего собеседника Назара (на оружейном дворе) к Назару