Людмилы Ивановны, по телу его пробегал холодок восторга, росло ощущение силы и бодрости. С блаженной улыбкой на губах он вдруг останавливался среди пустынной улицы и начинал так сладко потягиваться, что хрустело в суставах. Вздыхая всей грудью, он мысленно восклицал: «Эх, Людмила, Людмила. Да я теперь горы сверну, чертова ты баба! Ты же меня на двадцать лет моложе сделала. Скажи, так на руках носить буду, никого не постыжусь».
С тех пор как Пронька был устроен в школьный интернат, у Семена жила и хозяйничала безродная старуха Ульяна Тестова. Когда Семен вошел в свой дом, Ульяна спала на лежанке в валенках и сером рваном полушалке. За ночь дом сильно выстыл. Окошко в кухне и обитая соломенными вьюшками дверь были обметаны инеем, в сырых углах гнездилась сумрачная темнота.
Невыносимо гнетущей и тягостной показалась вдруг Семену обстановка, в которой он жил и с которой давно смирился. Почти с отвращением взглянул он на свою деревянную кровать, застланную серым солдатским одеялом, на низкий прогнувшийся потолок, на мокрые от сырости стены.
Ульяна проснулась и стала жаловаться ему на ломоту в ногах. Она хотела было слезть с лежанки, но Семен велел ей не беспокоиться и лежать. Он сходил за дровами, затопил сложенную осенью рядом с русской печью плиту, поставил на нее чугунок с водой и пошел поить коня.
Напоив коня, он насыпал ему в корыто овса и сразу же принялся разметать ограду. Сейчас он не мог оставаться в бездействии. Все время ему хотелось двигаться, что-то делать, думать и ликовать втихомолку.
Воткнув метлу и лопату в кучу снега, вернулся он в зимовье. Чугунок на плите весело бурлил, дрова в ней жарко пылали и потрескивали. Семен достал из сундука чистое полотенце, тщательно побрился и долго умывался ледяной водой из жестяного умывальника.
Напившись вместе с Ульяной крепкого чая, он решил, что лучше всего ему сейчас заседлать коня, закинуть за спину винтовку и ехать куда глаза глядят.
По широкому, накатанному до блеска зимнику поскакал он в верховья Драгоценки. День был морозный и солнечный. Ослепительно сверкали на солнце белые сопки, голубым огнем горели снега на равнине, где на кустах и одиноких деревьях лежал мохнатый снег. Из лесов на севере летели к поселку в одиночку и парами вороны, простуженно каркая на лету. Стайки красногрудых клестов взлетели с зимника, где кормились просыпанным кем-то зерном. Ядреный морозец щипал Семену щеки, встречный ветер вытачивал из глаз его невольные слезы. Но он не замечал и не чувствовал этого.
Оставшись наедине с самим собой под высоким, холодно голубеющим небом, под зимним неласковым солнцем, Семен снова и снова пытался разобраться в том, что произошло.
«Неужели она меня любит? – размышлял он, хмельной и счастливый, не видя увлеченно мышкующей недалеко от дороги лисы. – Да разве я ровня ей? Она грамотная, она людей учит. А я кто такой? Ведь меня до Гражданской войны все кому не лень Сенькой звали. Другого имени мне не было. Вон сколько лет обделяла меня жизнь, а тут взяла да и расщедрилась. И как расщедрилась! Нашла такую любушку, что можно ума рехнуться».
Он вырезал коня нагайкой, гикнул и помчался вскачь, упиваясь снежным простором и ветром, жгучим раздумьем и буйным желанием, какого он не знал и не ведал. Сорвав из-за плеча винтовку, он на всем скаку расстрелял заложенную в ней обойму.
Привела его в себя потная конская шея, от которой валил сизый пар. Тогда он сразу услышал и тяжелое дыхание взмыленного коня, и скрип снега под его копытами. Он остановился, обругал себя дураком и начал виновато и ласково трепать коня по мокрой шее.
И тут внезапно пришла ему в голову заставившая его вздрогнуть мысль. Он вдруг решил, что виновато во всем вино. Может, будь Людмила Ивановна трезвой, никогда бы не случилось того, отчего теперь безумствует и ликует он. Может, сейчас она проснулась, вспомнила все и раскаивается, клянет и ругает себя. Когда они расставались, Людмила Ивановна велела ему идти и хорошенько подумать обо всем. Уходя, он спросил, как же теперь у них будет, и тогда она сказала ему, что разговаривать об этом не время. У нее болит голова, ей смертельно хочется спать. Пусть он лучше приходит к ней вечером. Но потом вдруг передумала и сказала:
– Нет, лучше приходи через три дня. – И выпроводила его за дверь.
«Прогнала она меня, а я и не сообразил тогда этого. Ясно, что не придала она этому никакого особенного значения. Три дня ждать… Не похоже что-то на настоящую любовь!»
Это было так страшно и больно, что Семен круто повернул коня назад, безжалостно стегнул его и поскакал в поселок. Он решил сейчас же поехать к Людмиле Ивановне и попросить ее честно сказать ему, что такое было с ними.
Вернувшись в поселок, он увидел полные народу улицы и вспомнил, что сегодня воскресенье. Это сразу охладило его пыл, и он поехал дальше шагом, здороваясь с парнями и девками, со стариками, катающими на дороге бабки. А когда увидел, что с бугра у школы катаются на коньках и на санках школьники, повернул коня домой.
«Ладно, – сказал он про себя. – Приеду через три дня. Как-нибудь вытерплю, а там поговорим, разберемся что к чему».
Зарекся и не вытерпел. В тот же день поздним вечером он стоял на школьном крыльце и осторожно стучался в дверь. Дверь ему открыла сама Людмила Ивановна. Она испуганно вскрикнула, потом на одно мгновение припала к нему и сказала:
– А я решила, что ты не придешь, и жалела… Почему так поздно?
– Не хотел никому на глаза попадаться.
– Это правильно, – согласилась она. – Нам надо быть очень осторожными.
Она взяла его за руку и провела в кухню, где топилась плита и горела свеча в медном подсвечнике.
– Раздевайся, раздевайся, – нетерпеливо говорила она. И только он разделся и прошел следом за ней в комнату, как она снова припала к нему. И сразу он забыл о всех своих сомнениях и тревогах, обнял ее, поднял на руки и дальше ничего не помнил.
Когда, усталые и счастливые, пришли они в себя, Людмила Ивановна, обнимая Семена, спросила:
– Чем же ты занимался сегодня?
– Одно у меня было занятие. О тебе думал… Надо мне поговорить с тобой.
– О чем? – поцеловав его в щеку, спросила Людмила Ивановна. Он взял ее руку, поцеловал в ладонь, приложил потом ее к своей щеке и сказал:
– Да все об этом самом… Как же теперь у нас с тобой будет?
– Как надо, так и будет.
– А все-таки, как же?
– Будем встречаться,
