и Митьке Каргину. – Наливайте дорогим гостям вина! Бабам можно красненького, а остальным – сорокоградусной.
От нелегкой обязанности быть со всеми вежливым и учтивым Прокоп страдал, как страдал от своего тесного жмущего то в одном, то в другом месте костюма. И когда Людмила Ивановна укоризненно бросила ему:
– Товарищ тысяцкий! Слово «бабы» пора забыть. Мы теперь женщины, а не бабы, – он сразу вспотел и виновато развел руками.
– Извиняюсь! – чопорно поклонился он Людмиле Ивановне. – Нечаянно сорвалось у меня. По привычке, будь она неладна. – И, повернувшись к Семену, тихо пожаловался: – Не знаю, как угодить на всех, с чего начинать эту свадьбу.
– Скажи для начала застольное слово или как там оно называется?
– Тост! – подсказала ему решившая не стесняться, живая и общительная в компании Людмила Ивановна.
– Тост так тост, а сказать надо. Геройского товарища женим, красного партизана, а не кого-нибудь.
– Ты лучше скажи, будь другом. Ляпну я чего-нибудь невпопад – и опять беда…
Чинно и важно сидящие гости слушали их затянувшийся разговор все по-разному: одни пренебрежительно и насмешливо, другие – серьезно и внимательно, третьи – с откровенной скукой и нетерпением людей, пришедших гулять, а не слушать речи. Словно в насмешку собранные вместе за свадебными столами, чувствовали они вполне понятную скованность и неловкость. Партизаны и бывшие семеновцы, их жены и родственники, все они целых четыре года смертельно враждовали между собой. Любой из них так или иначе был втянут в кровавый водоворот ожесточенной, не знавшей нейтральных, войны. Если он не воевал, то обязательно сочувствовал красным или белым, молился за одних, проклинал и ненавидел других. Поэтому все еще многие не могли спокойно встречаться, мирно беседовать друг с другом. Победители злорадствовали над побежденными, и не желая скрывать своей ненависти или неприязни к ним, не забывая старых обид. Побежденные побаивались, стараясь не проговориться, не показать своих истинных чувств. Одни пытались не попадаться на глаза партизанам, другие, кто не знал за собой большой вины, напускали на себя независимый и ко всему безразличный вид, третьи заискивали и льстили, оправдывали себя и наветничали на других.
Видя, что дело не движется и все глядят на него, Семен поднялся за столом с граненой рюмкой в руке.
– Граждане! Неловко мне за тысяцкого говорить, а приходится. Разрешите?
– Просим! Просим!..
– Сегодня женится наш друг и товарищ Федот Алексеевич Муратов. Это первая у нас в поселке свадьба без венцов и попа. Не знаю, как другие, а я приветствую это. Пусть таких свадеб будет у нас больше год от году. Пожелаем же от всей души нашим дорогим молодоженам счастливого супружества и хорошей жизни!..
– Горько! – немедленно рявкнул Прокоп, довольный, что не пришлось говорить.
– Горько! Горько! – дружно поддержали его поднявшиеся гости.
Федот и смущенная невеста троекратно поцеловались. Гости стоя выпили, шумно расселись, заговорили, начали звенеть вилками и ножами. Сдержанный сначала разговор их становился все громче и оживленней. Вино делало одних снисходительней, других смелее.
Зрители потолкались еще некоторое время в коридоре, а потом ушли, напустив холоду. В горнице стало сразу свежо и просторно. Как угорелые носились стряпухи, уставляя столы все новыми и новыми блюдами, убирая пустые бутылки, меняя гостям тарелки.
Когда вволю накричались «горько», напились и наелись, молодые шафера и самые азартные плясуньи затеяли пляски. К ним скоро присоединились все, у кого не пропал с годами зуд в ногах. Прокоп Носков, подхватив Марину Лоскутову, встал во главе многопарной «барыни». Плясал он так лихо и весело, что сразу привлек к себе всеобщее внимание. Высоко вскинув голову, гибкий и ловкий, он весело притоптывал, пристукивал каблуками и с каким-то особенным шиком проделывал любое колено. А колен в этой разухабистой и разудалой «барыне» было бесконечное множество. По команде Прокопа пары кружились на месте, хороводом носились по горнице, сбивались в тесную кучу и вдруг разбегались – мужчины в одну сторону, женщины в другую. Выстроившись гуськом, в бешеном темпе устремлялись навстречу друг другу, пропуская каждого встречною то справа, то слева от себя. Затем Прокоп и Марина, подняв свои сцепленные руки, устроили живые ворота. Сквозь эти ворота, пригнувшись, пара за парой, вынеслись в коридор, оттуда в сени и на крыльцо. С белыми облаками морозного пара вернулись они оттуда назад, пожали друг другу руки и разошлись.
– Браво, тысяцкий! Иди выпей с нами, чертов плясун! – закричали Прокопу все еще сидевшие за столами те из гостей, которые могли пить без конца что угодно и сколько угодно.
Людмила Ивановна покинула Семена, чтобы принять участие в пляске и больше не вернулась к нему за стол, но издали все время следила за ним. Встречаясь с ней взглядом, Семен думал: «И чего это она все на меня смотрит? Боится, что напьюсь и начну бывших семеновцев за горло брать?» Вместе с женщинами Людмила Ивановна принялась петь старинную свадебную песню и, увлеченная пением, долго не глядела на Семена. Тогда он вдруг почувствовал себя страшно одиноким. Это так поразило и испугало его, что он сурово упрекнул самого себя: «Вот дурак! Да разве она ровня тебе!»
Из мрачного раздумья Семена вывел подсевший к нему незнакомый, лысый и белобородый дед в старинном казачьем мундире, какие носили во времена обороны Амура и Петропавловска-на-Камчатке.
– А ну, дай я полюбуюсь на тебя, партизанская ты головушка! – сказал он певучим и ласковым голоском. – Геройский ты, по рассказам, человек. Люблю таких удальцов! Я и сам в молодости был сорвиголова. Мы ведь с твоим покойным отцом, царство ему небесное, вместе на Амуре воевали. Было это, чтобы не соврать тебе, при графе Муравьеве-Амурском. Мы с твоим отцом мало сказать, что ровесники, мы еще и однокупельники. В один день и в одной купели нас дучарский поп крестил. Отец твой, бедняга, давным-давно умер, а мне смерти нет. Живу и живу…
– Ну и живи себе, папаша, на здоровье! А как твоя фамилия? – спросил заинтересованный Семен. Деду, по его расчетам, давно перевалило на девятый десяток.
– Шароглазов мое фамилие. Федор Абрамыч Шароглазов из Орловской. Невеста-то мне правнучкой доводится… А что, пропустим по одной за знакомство?
– Можно! – согласился повеселевший Семен и спросил: – А тебе вреда, папаша, не будет?
– Какой вред в моем возрасте! – махнул дед рукой. – Я эту водку без малого семьдесят лет пью и ничего, бог милует… Ну, за твое здоровье, почтенный!
Не успел Семен после выпитой рюмки закусить огурцом, как дед снова спросил:
– А не опрокинуть ли нам по другой?
После второй дед долго и усердно тыкал вилкой в тарелку с капустой и, не поддев ничего, сказал заплетающимся языком:
– Вот черт! Ежели еще по одной не трахнем, так я и не попаду
