– Мы всегда этого опасались. – Брат Пинки повторил эту фразу. У него было четкое английское произношение. – Мы страшились этого. – Он страшился также потерять практику. – Этот случай не должен стать достоянием гласности, – с беспокойством и настойчивостью повторил он не один, а все двадцать раз. – Для человека моей профессии огласка будет иметь роковые последствия.
«Мудрое рассуждение в своем роде, – подумала Люси, – никто не захочет доверять юристу, у которого помешалась сестра».
Итак, эту сестру признали душевнобольной – как они назвали заболевание? Обострение мании! Да, так это называется, и прогноз, по словам Хадсона, без сомнения, неутешительный. Более пяти лет жила Люси с женщиной, которую считала безрассудной, а та оказалась сумасшедшей – причем неизлечимо! Мысль об этом ужасала Люси, делала эти годы вроде бы обычной жизни исключительными. Как ни странно, она ничего не вспоминала об оригинальности мисс Хокинг, не выражала недовольства тем кошмарным беспричинным нападением. Она думала о том, что видела от этой женщины только доброту. «Да, она была доброй», – говорила себе Люси, и глаза ее увлажнялись.
А теперь ей предстояло в течение месяца съехать с квартиры. Потом будет вывезена мебель – продана или сдана на хранение, этого Люси не знала. Все было организовано братом Пинки, барристером. Он был очень предупредителен, но смотрел на нее тем же странным взглядом, что и Хадсон. Она точно знала, что одна не сможет оплачивать расходы за квартиру.
Внезапно ее мысли вернулись к собственным затруднениям, отчего взгляд ее потерял свое очарование и стал жестким. Положение и в самом деле оставляло желать лучшего. Имущества у нее было совсем мало – платяной шкаф, кресло-качалка, картина. А кроме того, несколько хороших нарядов – как она жалела теперь, что по наущению Пинки потратила на них много денег! – и двадцать фунтов сбережений. И наконец, у Люси был ее сын, дорогой сынок, чье лицо возникло перед ней в тот тягостный момент, который она сочла последним в жизни. Питера она расценивала не как финансовое обязательство, но как главную статью актива в балансе жизни. Ах да, у нее же есть родственники! Люси отмахнулась от этой запоздалой мысли. Нет, никогда после всех этих лет не станет она унижаться, обращаясь к ним с просьбой. Роль робкой просительницы не для нее. Она изменилась, потеряла присущую ей когда-то мягкость. Но все же если она не встряхнется, то к концу месяца останется без работы и без жилья.
Люси беспокойно задвигалась, и ее опалила боль. Раздосадованная собственной слабостью, она умышленно резко повернула голову, мужественно встречая боль, которая вскоре утихла и перешла в онемелость. Да, таков был ее подход к жизни.
И однако же она сердилась на свое вынужденное бездействие, огорчаясь из-за потери этих нескольких дней и понимая, что до понедельника не сможет ничего предпринять. Ее не беспокоило то, что она не ходит в контору – ей заплатят, и это ее устраивало, в душе она уже распрощалась с фирмой Леннокса. Но нужно поскорее поправиться – это самое главное.
Она поднялась на ноги. Было четыре часа, но чая не хотелось. Люси знала, что когда у нее появляется отвращение к чаю, значит она нездорова. Налив немного молока в кастрюльку, она подогрела его на газовой горелке. Потом медленно выпила молоко, но, почувствовав слабость, вернулась в постель. Так она лежала, планируя будущее, размышляя, пока наконец тихий дом не окутала темнота и вместе с ней не снизошел сон.
Только в понедельник Люси смогла выйти на улицу, но шла в контору нетвердой походкой и у нее немного кружилась голова. В конторе Люси очень сдержанно упомянула о несчастном случае – так коллеги окрестили его, и она не возражала. Она не размякла от их сочувствия. Даже когда Дугал заметил: «Вы неважно выглядите, миссис Мур», – она просто кивнула.
А ведь Дугал был ее любимцем. Хотя голова у нее гудела, она пошла на свой обычный обход. Разумеется, не нынешний пост заставил ее сделать это, а желание обрести новый. Она говорила себе, что ситуация у нее нешуточная, да так оно и было.
Тем не менее она не осознавала всей сложности своей задачи или, по крайней мере, не допускала мысли об этой сложности. В этот период их округ испытывал упадок, погрязнув в трясине застоя в торговле – затянувшегося последствия Англо-бурской войны. Повсюду преобладала стратегия осторожного пессимизма. Большинство верфей работало неполный день, крупнейшие сталелитейные заводы в Уинтоне закрыли две домны, и в знак солидарности не работали многие шахты или работали лишь в одну смену. Это были масштабные события, но они неизбежно влияли на менее значительные. У мелких торговцев вытягивались лица и сокращались кредиты. Даже делая последние обходы в фирме Леннокса, Люси заметила уменьшение числа заказов. Всех одолевало мрачное предчувствие предстоящих трудных времен. В шахтерских поселках горняки, сидя на корточках у стен своих жилищ и словно подпирая их, провожали Люси унылыми взглядами. В городках Клайдсайда толпы безработных вяло собирались у пабов. Стук молотков – пульс индустрии округа – утратил свою живость и теперь раздавался слабо и прерывисто. Люси интуитивно чувствовала эти приметы несчастья. Люди, бойко обещавшие сообщить ей, «если что-то узнают», теперь, когда она осмеливалась напомнить им об обещаниях, намекали, что для поиска работы время нынче неподходящее.
Более того, не пришло еще то время, когда женщины стали свободно допускаться в бизнес. К тому же Люси не обладала навыками, необходимыми в этой неравной борьбе. Она не получила ни единого ответа на письма, которые самонадеянно отправила. Бывали моменты, когда она с тупым изумлением спрашивала себя: почему никто не отвечает на ее заявления о приеме на работу? Неужели эти люди не понимают, чего лишаются? Чтобы ее, Люси Мур, такую энергичную, компетентную, готовую служить делу, так несправедливо игнорировали! Она не могла этого уразуметь.
Но все же, зная себе цену, она стояла на своем. Вопреки всему, несмотря ни на что, она получит прекрасную работу! Каждый день она покупала две газеты (один из номеров едва не стал роковым!), каждое утро подходила к киоску с новой надеждой, одно за другим изучая объявления, отмечая пером малейшую возможность.
Она писала свои заявления с каким-то ослиным упрямством, заставляя себя быть оптимистичной. Покупала лучшую почтовую бумагу, тратила немалые деньги на почтовые марки. Претендовала на место сестры-хозяйки в сиротском приюте, секретаря в Лондоне, управляющей прачечной, хотя все это было для нее невозможно… Наконец, отчаявшись, она написала объявление, предлагая свои услуги в любой должности с умеренным жалованьем.
Дни шли, но ничего не происходило. Она еще до конца не оправилась от травмы. Хадсон смутно поговаривал об отпуске, но она отмела эту идею как неосуществимую, хотя ее напускная бодрость быстро истощалась. Бывали моменты, когда она ловила себя на том, что тревожным взглядом смотрит в пустоту. Иногда она просыпалась по ночам, думая о том, что с ней станет. А Питер! Разумеется, он был ее основной заботой. По-прежнему не зная об изменившихся обстоятельствах, он продолжал писать ей одинаково оптимистичные письма, в одном письме требуя новую авторучку, в другом рассуждая о перспективах своей карьеры. Каждое письмо было для Люси величайшим стимулом, счастливейшим мотивом, толкавшим ее вперед, к успеху. Она должна его достигнуть и сделает это ради сына. Но пока ее преследовали неудачи.
С чувством горького отчаяния пришла она в контору на Сэдлригс в субботу, свой последний день на службе. Уныло села за стол и принялась делать записи – больше ей не придется заполнять книгу счетов в этой серой закопченной берлоге… И все же Люси с болью оглядывала эту серость, сожалея о расставании со знакомой копотью. Она успела хорошо узнать это место. Здесь работал Фрэнк, здесь она получала средства к существованию, здесь осталась часть ее жизни…
Наконец она подняла глаза и увидела Леннокса, который смотрел на нее. Неловко откашлявшись, он сразу отвел глаза. Но в следующий момент подошел к ее столу. Они были одни в конторе.
