Империя Солнца. Доброта женщин - Джеймс Грэм Баллард

Для начала сотрудники посвятили себя съемке научно-популярных фильмов о гетеросексуальных отношениях, используя при этом оптоволоконную технику и миниатюрные телекамеры, внедряемые в тело. Они гонялись за белым китом современной сексологии – женским оргазмом. Однако вскоре кадры из этих научных фильмов появились в журналах компании-спонсора и вознесли продажи на рекордную высоту. Тогда поле исследований расширилось, включив менее привычные виды сексуальной активности. Институт без шумихи передислоцировали в Лондон, выведя из поля действия законов США и прочих угроз его научным сотрудникам.

Дик в новом помещении института – в бывшем здании отеля над каналом Риджент-парка – стал директором по науке. Здесь под безразличным взглядом камер завербованные им волонтеры исследовали все разрешенные законом вариации отношений. Катушки непроявленных пленок самолетами отправляли в журнальное издательство Нью-Йорка, и отборные кадры появлялись на разворотах в сопровождении ученых комментариев Дика.

Когда я мягко заметил, что продукция этого института неотличима от порнографии, Дик с готовностью согласился.

– Кроме одного: наша цель – не возбуждать, а анализировать. Подумай о том, сколько места занимает в человеческом обществе этот вид деятельности, общий для всего живого, и ты удивишься, как мало мы о нем знаем. Что на самом деле происходит, когда женщина делает тебе фелляцию? Тебе это известно, Джим?

– Слушая тебя, начинаю сомневаться.

– Ну, так о чем говорить?

– А зачем мне это знать?

– Затем, что секс – последний великий фронтир науки. – Дик повел рукой, обнимая горизонт Риджент-парка, как Кортес – безграничные просторы Тихого океана. – О будущем секса можно с уверенностью сказать одно: его станет намного больше. Мы уже наблюдаем новые формы социальных структур, сближающихся с сексуальными фантазиями. То, что ты и другие считают порнографией, возможно, позволит нам выйти из собственных границ и в некотором смысле за пределы секса.

– Должно быть, твой новый сериал будет захватывающим, Дик.

– Ты о нем уже слышал? Хорошо.

Я не слышал, но охотно подхватил тему. Вспоминая Рио, я понимал, что тот вечер с Кармен и Фортунатой был для Дика отважной попыткой сойти с телевизионного экрана в затерянный мир эмоций и желаний. Он отбросил образ сумасшедшего ученого, наполовину кинозвезды, наполовину Роберта Оппенгеймера, на котором держался со времен Кембриджа. Долой кожаную куртку и золотой медальон, даешь твидовый костюм и суконный галстук! Теперь он держался со мной спокойнее, был счастливее и уверенней. Наконец-то занявшись издавна ускользавшей от него темой, Дик не осознавал, что сам стал жертвой ложного эксперимента.

А Салли пострадала. Она вместе с другими работавшими в институте волонтерами увлеклась евангелическим пылом Дика. Мне она рассказывала, что сырой материал, показанный волонтерам в кинозале института, потряс ее: соборный зал ее собственной вагины, бусины влаги на стенах как самоцветы в гроте. Во время соития с другим добровольным сотрудником лаборатории дистанционно управляемая камера фиксировала непроизвольные движения мускулатуры лица, прилив крови к грудям и животу, тремор кожи на задней стороне бедра.

Наблюдения за этими абстрактными частями собственного тела понемногу вели к бесчувствию. Ее кожа теряла чувствительность к боли, словно нервная система была подключена не к знакомым нервным окончаниям рук и губ, а к экрану просмотрового зала Дика. Перед сеансами она листала в приемной журналы для мужчин и находила между страницами распростертые части своей анатомии, влажный хребет лобка, похожий на далекую горную цепь из окна авиалайнера.

Такое расчленение прогрессировало, пока не дошло до точки, где она ожидала увидеть кожу со своей груди и бедер растянутой на рекламных плакатах или на обивке кресел в модном ночном клубе. Уйдя, как и большинство волонтеров, из программы Дика, Салли так и не сумела собрать себя заново и бродила по улицам в героиновом тумане, разыскивая пропавшие части лица и губ.

Вскоре после того институтом заинтересовалось министерство внутренних дел, и работу прикрыли. Журнальный воротила за Атлантикой объявил, что сексуальная революция окончена, и пожертвовал мили отснятой пленки фонду Кинси. Волна будущего перекатилась в индустрию отдыха, и новые вложения пошли на курорты Гавайев и Карибских островов. Секс при всем сочувствии был предоставлен самому себе.

Для Дика это стало ударом. В минуту удивительной искренности он признался в наивной надежде, что работу института оценят по достоинству. Он понимал, как пострадала его репутация в научном сообществе. Двери большинства лабораторий закрылись перед ним. Я пытался помочь, познакомил его с заинтересованным издателем и предложил Дику написать популярное руководство по психологии человека. Дик быстро справился, и я, читая этот красочный бестселлер, как будто сошедший с картинки на пачке чипсов, как всегда, поражался проницательности автора, его уму и остроумию. Его книга продавалась лучше моих, так что Дик мог держаться со мной по-прежнему – дружески-покровительственно. Я остался для него недотепой-студентом, которому разрешают варить кофе в лаборатории и флиртовать с секретаршей.

Но всегда ли крыса в ящике Скиннера контролирует эксперимент? Вспоминая Дэвида Хантера, Дика и Салли, я иногда задумывался, какую роль сыграл в их жизни, не направил ли их к целям, которые поставил себе за много лет до того. Я никогда не манипулировал ими сознательно, но они вошли в предписанные им роли, как актеры, нанятые для исполнения драмы с незнакомым сценарием.

Пегги Гарднер не сомневалась, что вина на мне. Я зашел в ее маленький домик в Челси после встречи с Дэвидом в камере предварительного заключения. Я надеялся, что она сможет свидетельствовать о личности обвиняемого. Пегги села подальше от меня на кресло с прямой спинкой и разглядывала так, словно тем «ягуаром» правил я, а ей, судебному психиатру, предстояло дать мне характеристику.

– Бедный Дэвид. Последний из твоей труппы. Сначала Салли, потом Дик…

– Дик? С ним я ничего не делал. – Я с такой силой опустил на стол рюмку виски, что по лаку пошли трещины. – Пегги?..

– Этот пошлый институт, телепрограммы…

– Он актер в душе. В психологию его случайно занесло. Дик… он шаман эпохи телевидения.

– Сколько лет ты подбивал его покупать все эти американские машины, внушал… как там звучала та чушь? – что он сделает первое научное открытие на телеэкране. Мог ли он устоять?

– Он и не пытался устоять. Ты помнишь его в Кембридже?

– Я старалась с ним не встречаться. Он всегда был слишком внимательным и льстивым.

– Он просто дожидался появления телевидения.

– Тебя он дожидался. – Пегги отошла к камину и уставилась на меня в зеркало, словно перевернутое отражение могло дать ей ключ к моим зловещим видениям. – Иногда мне кажется,