серые лица по-прежнему появлялись, привлеченные долгом и (хотя в этом бы не признался никто, кроме Городского Плотника) неким пагубным любопытством. Напряжение нарастало до проповеди о зле вивисекции, утром двадцать четвертого июня, после которой преподобный отошел от дел до конца лета.
Тем воскресным утром в день Иоанна Предтечи, или, как напомнил обманчиво мирным голосом преподобный, день летнего солнцестояния, простой алтарь украсили цветущими ветвями дуба. По пастве длинными пустыми узорами от ромбовидных стекол тянулся теплый свет солнца. Появилась чья-то печеночно-белая гончая и недолго возилась с колокольной веревкой, зашла на середину прохода, потом, что-то учуяв, развернулась и сбежала.
Проповедь между тем перешла от вивисекции к индейцам мохаве:
— У них смиренно принято считать, и я цитирую крупнейшего авторитета, «что убивать людей так же в натуре врачей, как в натуре ястребов — убивать пташек ради проживания»{48}. Мохаве верят, что все умершее от руки врача попадает в следующей жизни под его власть. Суеверие? Суеверием это зовем мы, собравшиеся сегодня пред очами Господа. Мы зовем таких людей темными дикарями и шлем к ним миссионеров, чтобы просвещать словом Истины, которое почитаем мы, собравшиеся вместе. Веками миссионеры возвращались с историями, леденящими кровь, историями о человеческих жертвоприношениях в религиозных целях на окровавленных алтарях ацтеков. И все же у себя мы поддерживаем высокоуважаемый класс людей ничем не лучше ацтеков. Как и мы, они вскидывают руки при мысли об убийстве девственницы на каменном алтаре. Но потрясает это их лишь потому, что делалось во имя не их бога. Мы увидим, как они заламывают руки с осуждением тех, кто зажарил святого Лаврентия на железной решетке: о зажаривании ли они сожалеют? О страданиях ли святой Катерины на колесе? О захлебывающихся ли криках задушенного Тиндейла? Неслышных словах прощения на устах Яна Гуса на костре… нашего Господа на Кресте… О Sancta simplicitas[16]! Нет! Они сожалеют лишь о том, что все эти эксперименты проводились не в научных условиях медицинской патоморфологической лаборатории. (Он уже на десять минут превысил обычно отводимое на проповедь время, но серые лица сковало удивление.) — Скажите, как закончил Асклепий? вопросил он, достигнув поворотной точки. — Асклепий, греческий бог медицины О, его сразил молнией Зевс! Но мы смертные, что дозволено нам? Даже не та мелочь, что Иоанну Люксембургскому, бросившему своего хирурга в реку, когда тот не смог исцелить слепоту короля. Никаких условий, как у венгерского короля пять веков назад, который мог посулить хирургу вознаграждение, если тот исцелит его рану от стрелы, и смерть в случае неудачи. Нет, мы даем им полную свободу, набиваем их карманы деньгами и выражаем глубочайшее уважение к их неудачам. То же доверие — и, быть может, уверенность, — что святой Кирилл вкладывал во врачевателя, который вырезал ему печень и съел… что Папа Иннокентий VIII вкладывал во врачевателя, предписавшего Его Святейшеству кровь трех маленьких детей для укрепления нервов… кардиналу Ришелье на смертном одре подавали лошадиный навоз в белом вине… Вы замечали, продолжал преподобный, понизив голос, наклонившись к пастве с высокой кафедры, — оберег, что носят врачи? Крест? Нет. Во имя самых Небес — нет! Это зовется кадуцеем. Присмотритесь… два змея сочетаются вокруг жезла, скипетра языческого бога, скипетра Гермеса. Гермеса, покровителя красноречия и хитроумия, ловкости и воровства, тот самый посох, с каким он сопровождал души в Ад. (Органист, бдительный молодой человек, пролистал страницы следующего гимна и убедился, что в мехах есть воздух.)
И когда преподобный Гвайн ударил по кафедре ладонью и возвысил голос из-за ясной уверенности, с которой только что приступил к новому перечню достижений медицинской профессии, начиная со слов: — Кто во время Французской революции предложил гильотину, как не врач, под ее же лезвием и погибший!., последовал крик поддержки из дальнего конца нефа, миг нечестивой тишины — и орган жадно впился в «Твердыню вечную», пока Городской Плотник спешно покинул церковь с одного конца (в направлении таверны «Депо»), а преподобный Гвайн, дрожа, но твердо, — с другого.
Волнующая проповедь, соглашались все; как соглашались, что священник устал, и летом ему бы не помешало передохнуть. Он переживал тяжелые испытания, и они отдавали ему должное, как все практикующие христиане, великодушно делящиеся с другими своими грехами, одобряют чужие страдания.
У Джанет от сосредоточенности открылся рот.
— Слушай. Как из зерна пошел побег, С виду будто выпал снег, я… не… хотел… Отец? Охранная грамота от императора Сигизмунда, но вы видели, как они его предали? Загрязняют дорогу в рай, чтобы дурачить добрый народ. Ограниченное искупление, полная греховность… стоп. Безусловное избрание, ограниченное искупление, полная греховность, э-э… э-э-эм… непреодолимая благодать, я не хотел… Отец? Я… как там было? Слушай…
— Бог пребудет со мною, шептала Джанет, — Его сила…{49}
— Если нужны доказательства, если нужны доказательства, слушай отец. Это… и этот крапивник, я не хотел… Отец? Отец?..
— Его мудрость меня направит, Его око за мной присмотрит, продолжала Джанет, оставляя кровать, чтобы сбежать по лестнице и колотить в дверь кабинета, чего прежде ни разу не делала, но теперь бегом привела преподобного Гвайна слушать оборванную разобщенную исповедь его сына в убийстве крапивника — исповедь оборвавшуюся, когда мальчик выпрямился в кровати: зубы стучат, полыхающие зеленые глаза вперены в отца. Гвайн протянул было руку, но убрал со словами: — Но крапивник, крапивник? Мальчик мой… право, крапивник, ты же знаешь, сами миссионеры, на них охотились первые христианские миссионеры, охотились и убивали, они… почитался как король, и это… они не могли этого стерпеть… под Рождество… не могли этого стерпеть, закончил он, медленно отстраняясь, замолкая, когда сын опустился обратно в постель, после чего Гвайн резко развернулся и поспешил вниз по лестнице в кабинет, где запер дверь на засов и потянулся к книжной полке за трудами святого Иоанна Креста.
— Его ухо меня услышит, Его слово меня оправдает… Джанет у кровати помолчала, слушая, как бьет час церковный колокол. Но ее губы, как и губы на подушке перед ней, продолжали шевелиться.
Укрывшись от людей и заходящего солнца за тяжелой зеленью тисов, Гвайн не выходил из кабинета. Он обращался в прошлое.
Минул самый долгий день года, и давно уже ежегодное волшебство костров летнего солнцестояния не наставляет солнце на его внезапно сникающий курс, — в отчаянии отринутая мера, когда религия взяла бразды, вера — ритуал и день передали святому Иоанну Крестителю, который за те же костры избавлял скот от хворей и изгонял наславших их ведьм, растил богатые урожаи и даже приносил дождь в Россию семьям женщин,
