курии переменилась точка зрения.
— Она привыкла, — ответил он. — Такие перемены происходят не в первый и, я полагаю, не в последний раз.
— Ах, вот как! — удивился я.
— Колебания! Колебания! — сказал Кампилли. — Если надо слишком много учитывать, то легко растеряться и трудно принять решение. Конечно, когда до нас дошла весть о происшедшей перемене, мы обрадовались, прежде всего жена, в особенности потому, что в той области, с которой связаны ее надежды, давно царил застой.
Я, как эхо, повторил вслед за ним:
— Застой!
— Да, застой, — сказал он, раздраженный тем, что я его прерываю, и забыв, что совсем недавно употребил это слово применительно к моему делу. — Следовательно, мы обрадовались, но тотчас поразмыслили и пришли к выводу: скромность и спокойствие, спокойствие и скромность.
После паузы он продолжал:
— Поскольку ты дружески к нам расположен, прими как должное наш вывод. Мне важно, чтобы ты зря не называл фамилию нашего мученика, не говорил о его возрастающих возможностях и уж ни в коем случае о том, будто Травиа симпатична именно такая кандидатура. В нашем деле надо ко всему подходить с тактом, соблюдая осторожность.
И вдруг переменил тему.
— А у тебя что? — спросил он. — Когда ты получишь документ в Роте?
— Сегодня или завтра, но самое главное: звонил отец!
Я изложил в общих чертах содержание нашего телефонного разговора и передал сообщение о канонике Ролле. Я сказал, что отец сперва звонил на виале Ватикано и только потом, услышав, что я там не живу, в пансионат «Ванда».
— О, боже мой! — вскричал Кампилли. — Как охотно я поговорил бы с ним. Какая жалость! Я ничего не знал! По приезде из Остии я даже на заглянул домой. И вот такая новость!
— А что вы думаете относительно известия, которое сообщил отец? — спросил я. — Пожалуй, оно хорошее? Вы помните, это тот самый каноник…
Он перебил меня:
— Конечно. Ты однажды уже рассказывал о нем и о том, какую роль он сыграл в жизни отца. Подожди. Я соберусь с мыслями. — Он потянулся к чашке с кофе. — Да, — заявил он наконец. — Сообщение, вероятно, достоверное. Скажу даже больше: правдоподобное.
— Что это значит?
— Достоверное, — пояснил Кампилли, — ибо я вспоминаю, что в последнее время о Ролле стали говорить как о преемнике покойного Гожелинского. А правдоподобное, поскольку имя покойного больше не пользуется здесь таким авторитетом, как вначале. Отсюда стремление к перемене.
— Курса? — спросил я.
— Или хотя бы стиля. Не знаю. У меня слишком мало данных, чтобы высказывать точное суждение.
Я:
— Во всяком случае, у этого человека есть обязательства по отношению к моему отцу.
Он:
— Прежде всего по отношению к церкви.
Я:
— Ну и старый долг благодарности.
Он:
— Не всегда можно об этом помнить, если подымаешься на столько ступеней выше.
Высказав эту истину, Кампилли улыбнулся.
— Ну, не будем каркать, — продолжал он. — Ты говоришь, что он человек добрый и рассудительный. Следовательно, у твоего отца одним шансом больше. Разумеется, уже в Торуни. После того как в Риме наконец примут решение.
— Лишь бы его в конце концов приняли! По временам меня одолевает страх, мне кажется, будто все, что теперь происходит, — это только игра на промедление.
— Боишься, что уедешь ни с чем?
— Вот именно!
— Ах нет, невозможно. Это было бы слишком просто. Недостойно курии.
— Почему же все так затягивается?
— По многим причинам! Потому, что возникают новые точки зрения! Потому, что природа их разнообразна. А поэтому трудно прийти к окончательному выводу.
Он поглядел на часы. Удивился. Было больше двенадцати.
— К сожалению, мне уже пора, — сказал он. — Обними от всего сердца твоего отца. Можешь вполне откровенно ему рассказать о наших хлопотах, о наших победах и провалах, ничего от него не утаивай. Он все поймет. Ничего дурно не истолкует. Передай ему от меня подарки, которые мы вместе с тобой купили. Это безделушки. Но он как раз писал мне недавно, что у вас особенно не хватает красивых мелочей.
— В некотором смысле.
— А тебе ничего не нужно, дорогой мой мальчик?
— Абсолютно ничего. Спасибо.
— А деньги?
— Тоже не нужны. Вполне достаточно тех, что вы мне дали. Спасибо. И за чудесный альбом тоже большое спасибо. И за все! За все!
Но настоящее волнение охватило меня лишь после того, как мы спустились по лестнице во двор, где Кампилли в прошлую нашу встречу оставил машину, и я наконец перестал твердить как попугай о своей благодарности. Машины на этот раз не было. Она с утра ждала его в мастерской, куда он ее поставил для осмотра перед сегодняшней поездкой в Абруццы. Я проводил его до такси. Он уже закончил все дела. Оставалось только взять машину и заехать домой за слугой и чемоданами. Кампилли рассказал мне об этом, пока мы шли до ближайшей стоянки такси за углом. А на меня все время волна за волной накатывало задушевное, теплое чувство. Я вытирал со лба пот, он тоже. Я подумал о том, что из-за меня он задержался и теперь поедет в самую жару. Но я не смог найти слов, чтобы объяснить, как я ценю его доброту. Жестами я тоже ничего не мог выразить, так как руки у меня были заняты, и я старался по крайней мере улыбкой и взглядом передать то, что чувствую.
— Не вспоминайте обо мне дурно, — прошептал я.
— А ты о моей помощи, — попросил он.
— Да что вы, никогда! — вскричал я.
— Ну вот и хорошо, — ответил он.
Он снял очки. Сунул их в карман пиджака, где у него торчал платочек. Какое-то время мы с глубокой сердечностью глядели друг другу в глаза. И улыбались. Длилось все это недолго. Он торопился. У меня замлели руки. Кроме того, нужно было следить, чтобы публика на стоянке не перехватила такси, как обычно бывает в это время дня, да еще в центре.
XXX
Сегодня уезжаю. Вчера прощался с Кампилли и звонил в Роту. Документ не готов. Брожу по городу до семи, возвращаюсь в пансионат к ужину и снова ухожу. Это мой последний вечер в Риме. Мне дорог каждый
