гибели… Что же теперь нам делать? Ведь не все же горнозерентуйцы вражеские агенты?
– Конечно нет. В большинстве это настоящие большевики, настоящие красные комиссары. Но какая-то незначительная часть среди них – ловко подкинутые сначала к ним, а потом и к нам агенты японской и семеновской контрразведок. Мы сейчас должны подумать над тем, как нам в конце концов, не поднимая никакого шума, выловить этих мерзавцев. Задача страшно трудная.
– Кого ты, кроме нас с тобой, считаешь нужным посвятить в это дело?
– Пока только двух человек – Журавлева и Бородищева. А у себя в отделе я собираюсь посвятить только тех, кому безусловно доверяю. И лучше всего таких товарищей, биографию которых легко проверить от рождения и вплоть до сегодняшнего дня. Значит, надо ориентироваться на местных товарищей из рабочих-коммунистов.
Потрясенный всем услышанным, Ганька лежал и боялся громко вздохнуть и пошевелиться. Нагорный давно уже ушел. Давно уже улегся на деревянный скрипучий диван Василий Андреевич, а Ганька все не спал и думал о том, что услышал. И он дал себе слово, что никогда и никому не выдаст этой страшной тайны, а будет потихоньку тоже распутывать этот таинственный клубок, как только сумеет.
9
Чудесная забайкальская осень вступала в свои права. Каждый день по-новому украшала она землю и небо, все ярче и ослепительней делались ее бесконечно разнообразные краски. Охрой и киноварью, золотом и лазурью расцвечивала она леса на горных склонах, озера и реки в долинах, жнивье на пашнях. На неимоверную глубину распахнула она голубые дали, сделала звонким и отчетливым каждый звук, бодрящим сверкающий воздух.
Горько было слышать в эту благодатную пору не мирный стрекот жнейки, не скрип тяжело нагруженных пшеничными снопами телег, а тяжкие пушечные удары, бешеную скороговорку пулеметов, голоса трубачей и японских горнистов.
В просторной долине Урова, где каждое лето расстилаются пышные травы, в прежнее время по целому месяцу жили безвыездно косари. С рассвета до сумерек всюду мелькали в травах цветные рубахи и кофты, взблескивали на солнце стальные косы, тлели костры-дымокуры, звенели колокольчики пасущихся лошадей. По вечерам там сладко томила сердце проголосная девичья песня.
Но осенью девятнадцатого года во многих местах увядали не тронутые косою травы. С самой весны пришла на Уров война. Из рук в руки переходили вконец разоренные деревни и села. Мужчины партизанили или скрывались в тайге, а женщины только и знали, что встречать и провожать непрошеных, вооруженных до зубов гостей. Они без приглашения садились за стол, выгребали муку из амбаров, шарили в сундуках и кладовках. Особенно отличались этим семеновские наемники-монголы и дружинники богатых степных станиц.
Был кроткий и ласковый сентябрьский день. Совсем по-летнему пригревало солнце, золоченые паутинки носились в воздухе, бесшумно падали с деревьев первые листья.
С дозорными и разъездами впереди шел вверх по Урову Первый партизанский полк. По три человека в ряд ехали безусые и бородатые бойцы по мягкой пыльной дороге.
Пройдя через сожженную наполовину деревню, полк поднялся на заросшую лесом сопку, под желтыми обрывами которой блестели, как зеркала, излуки Урова. Все сотни спешились и залегли по гребню сопки, чтобы задержать и не пропустить к Богдати идущих с юга семеновцев и японцев.
Ганька Улыбин попал в коноводы. Он привязал четверку порученных ему лошадей к высокой и стройной березе с листвою на самой макушке, откуда изредка падали сухие, почти невесомые листья. Вокруг сплошным ковром расстилался еще зеленый мох и брусничник, усеянный гроздьями крупных багряных ягод.
Только Ганька принялся собирать ягоды, как к нему подошел пожилой партизан, коренастый и плотный, с серебряной щетиной на крутых щеках и подбородке, по прозвищу Кум Кумыч. Он присел на замшелый камень, вынул из кармана широких далембовых штанов замшевый кисет, фарфоровую трубку.
– Ну, новичок, закурим, что ли? – спросил он негромким приятным баском.
– Я не курю.
– Ты не старовер ли, случаем?
– Сроду им не был.
– А откуда уроженец?
– Из Мунгаловского.
– Хороший поселок! – нараспев проговорил Кум Кумыч. – Выходит, мы с тобой из одних мест. Я ведь из Благодатска. Из Мунгаловского у нас мать моего отца, моя бабушка, значит. Закурдаева по отцу. Знаешь Закурдаевых-то? Ты им, случаем, не сродственник? Нет, говоришь? А ну-ка, давай разберемся. Фамилия у тебя какая? Улыбин? Это какого же Улыбина? Покойного Северьяна?.. Тогда ты раньше времени от родни отказываешься, немочь зеленая. Ведь я-то доподлинно знаю, что крестным отцом твоего дедушки, царствие ему небесное, был родной дядя моей бабушки, Андрон Закурдаев. Это тот самый Андрон, который на свадьбе у твоего дяди Терентия пельменями объелся и богу душу отдал.
– Я этого ничего не помню. Меня тогда и на свете не было.
– Конечно, знать ты этого не должен. Это каждому ясно. Да зато я знаю. Мне ведь уже на шестой десяток перевалило в тот год, как началась германская война… Так, значит, запомни: Андрон Закурдаев был кумом твоему прадеду Григорию Хрисанфовичу. А жена у Андрона была Меньшова Варвара Афанасьевна из Чалбутинской. Лука же Меньшов женат на тетке твоей, Марфе Андреевне, дай ей бог здоровья. Вот и попробуй после этого докажи, что мы с тобой не родня. Родня, да еще какая! Старинная!..
Установив с такой убедительной достоверностью свое родство с Ганькой, Кум Кумыч покровительственно похлопал его по плечу и сказал:
– Хорошо, что ты попал в нашу сотню. Тут у тебя и брат и я. Брату, конечно, некогда с тобой возиться. Сотней командовать – дело не шуточное. Держись в таком случае за меня. Я, паря, не хвастаясь, скажу, что калач тертый. Потом я ведь собираюсь к вам переселиться. Места у вас в поселке шибко привольные. Сенокосных и пахотных угодьев вдоволь, лес – под боком, и речка никогда не пересыхает. Благодать, не то что у нас, грешных. Мы потомственные крестьяне, а при царе крестьян не шибко жаловали. Поселили нас в голых сопках, заставили руду возить и уголь жечь для сереброплавильного завода. Надо пахать – камень корчуй, надрывайся хуже всякой собаки. За дровами поехал – три дня проездишь. Ни речки, ни озера поблизости. Зимой, пока скотину напоишь, обморозишься весь. А у вас – приволье! – зажмурился от удовольствия Кум Кумыч. – Вот как разделаемся с Семеновым да уравняем себя в правах с казаками, обязательно к вам перекочую. У меня там и место под избу облюбовано в переулке у ключа. Тогда милости прошу ко мне во всякое время. Я мужик хлебосольный.
Когда Кум Кумыч с довольным видом удалился к своим коням, к Ганьке неожиданно подошел Ермошка. По-прежнему жестокими, подернутыми синей дымкой глазами уставился он на Ганьку и спросил:
– Узнаешь?
– Узнаю. Такого не вдруг забудешь.
– Какого такого?
– Да
