двинулись Роман, Лукашка Ивачев и один солдат из Мостовки. Про этого солдата рассказывали, что он шутя разгибает подковы. Все трое были храбры и красивы. Только не было у них такого нарядного вида, как у тех, одетых в казачью форму. Но тут Ганька вспомнил, что это свои, а те враги. Он оглянулся на соседей, и при виде охватившего всех напряжения у него сильно забилось сердце уже от страха и гордости за Романа, за верных его товарищей, выбрал которых он не случайно. Мысли его сразу стали другими. «У тех молодцы, да и у нас не хуже. Солдат-то как Илья Муромец. Вот бы сойтись им в шашки трое не трое. Солдат бы показал им. Да и Роман с Лукашкой не подкачали бы», – думал он, готовый, если понадобится, сорвать берданку с плеча.
Семеновны остановились. Зычноголосый старший урядник предупреждающе поднял руку:
– Стой! Дальше нельзя!
«Вот, черт, орет как! – возмутился Ганька. – Здесь ему подчиненных нет, чтобы глотку драть».
– Стой! – так же громко скомандовал Роман своим и спросил напряженно следивших за каждым его движением урядников: – Кто вы такие?
– Парламентеры наказного и походного атамана Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенанта Семенова!
– Что вам нужно от нас?
– Имеем приказ вручить вам воззвание атамана!
– Просим огласить его! Иначе не примем и разговаривать с вами не будем.
Этого урядники не ожидали. Лица их стали еще напряженней. Старший держал в руках свернутое в трубку воззвание, не решаясь приступить к чтению, а Кокухин нервно теребил темляк своей шашки. Роман понял, что поступил правильно. Воззвание, очевидно, было слишком оскорбительным для партизан.
– На этот счет у нас нет никаких полномочий! – нашелся и крикнул урядник.
– Плевать на полномочия! Читай! – потребовал Роман и тут же пригрозил: – Если в воззвании только ругань да помои на нашу голову, можете поворачивать обратно.
Тогда урядник решился. Он встал на стременах, прокашлялся и хриплым голосом начал читать воззвание. Чтобы лучше слышать его, казаки и партизаны, сами не замечая того, подались вперед. Расстояние между ними сократилось до двадцати шагов.
Семенов предлагал партизанам прекратить ненужное кровопролитие и сдаться его войскам. Он обещал распустить партизан по домам без всякого наказания, но требовал выдать ему за это Павла Журавлева, Василия Улыбина, Степана Киргизова, Варлаама Бородищева и всех полковых командиров.
Кончив читать, урядник поспешно сунул воззвание себе за ремень и схватился за поводья, чтобы можно было в любой момент повернуть коня и броситься наутек. «А все-таки здорово он потрухивает», – удовлетворенно отметил про себя Ганька.
Видя, что партизаны не хватаются за клинки и винтовки, урядник приободрился, спросил Романа:
– Разрешите вручить?
– Давай! – спокойно согласился Роман и не удержался, тихо, только для своих добавил: – Годится на подтирку.
Урядник подъехал строгий и настороженный, взял под козырек и передал воззвание Роману.
– Разрешите узнать, в каком вы чине? Нас об этом спросят господа офицеры.
– Командир сотни из полка Удалова. Действую по личному приказанию товарища Удалова, – ответил Роман и в свою очередь спросил: – А почему среди вас нет ни одного офицера? Мы можем обидеться, – пошутил он.
– Им это дело не улыбается. Наши господа офицеры слишком дорожат своей шкурой, – признался, не кривя душой, урядник.
– Передайте, что воззвание немедленно отошлем куда следует. Только ничего у атамана не получится, – громко, чтобы слышали все, заговорил Роман. – По себе могу судить об этом, господин урядник. У меня ваши каратели отца зарубили, дом сожгли, хозяйство разорили. А мой отец не был ни большевиком, ни партизаном. Он в белой дружине служил, со мной воевал. Убили его из-за меня. Что же со мной сделают, если я вернусь домой? Да меня на куски разрежут. Вот сзади у меня взвод. В нем тридцать человек, и у каждого кто-нибудь из родных убит или повешен, выпорот или изнасилован. Разве можно их уговорить, чтобы они выдали своих командиров-большевиков и сдались на вашу милость? Да они растерзают любого, кто хоть заикнется об этом.
– Правильно! – дружно поддержали Романа его бойцы и долго не могли успокоиться. Одни из казаков наблюдали за ними с каменно-невозмутимыми лицами, другие с чувством вины и растерянности оглядывались кругом, перешептывались между собой.
– Это верно! – сказал урядник и тяжело вздохнул.
Роман немного подождал, но видя, что урядник не хочет или боится продолжать разговор, сухо откланялся:
– Всего хорошего.
Откозыряв ему, урядник, потный от пережитого волнения, медленно поехал к своим, все еще опасаясь пули в затылок. Кокухин, стоявший несколько сзади, стал поворачивать коня, чтобы присоединиться к нему. И тут подстрекаемый Ганькой Пахоруков не вытерпел, рявкнул во всю глотку:
– Кокухин!.. Кешка!.. Будешь дома, кланяйся моей Марье!
Старший урядник вздрогнул, стеганул коня и поспешил присоединиться к своим. Кокухин, наоборот, остановился и, глядя на весело загалдевших партизан, широко улыбался. Узнав Пахорукова, обрадованно закричал:
– Здорово, Степан! Вот не думал встретиться!.. Как живешь?
– Живу, не скучаю!.. Подъезжай, потолкуем малость!
– Нельзя! Начальство взгреет!
– Скажи лучше, что боишься! А ты не бойся, мы тебя не съедим!
– Ни черта я не боюсь! Подъезжай, поздороваемся!
Пахоруков подскакал к Роману. Сдерживая пляшущего коня, спросил:
– Разреши, товарищ командир, потолковать со своим станичником?
– Валяй, толкуй! – согласился Роман, довольный, как и все его бойцы, этим неожиданным приключением. – Спроси там землячка, когда сдаваться приедет.
Возбужденный Пахоруков, сияя смеющимися глазами, сбил на затылок фуражку и поехал навстречу Кокухину. В это время раздался предупреждающий голос старшего урядника:
– Кокухин!.. Назад!..
Кокухин остановился, оглянулся в нерешительности на своих. Партизаны немедленно заулюлюкали, засвистели, подстрекая его. Видя это, Кокухин смело поехал вперед.
И вот одностаничники съехались. Ганька, незаметно очутившийся рядом с Романом, видел, как они протянули друг другу руки, смущенно посмеиваясь. Потом Пахоруков достал из кармана синий вышитый кисет, и в наступившей тишине Ганька услыхал его голос:
– Угощайся, Иннокентий! У меня богдатский горлодер, с девятой гряды от бани.
– Спасибо, Степан! – ответил как можно громче Кокухин, хотевший, чтобы было слышно своим все, что он говорил. – С удовольствием попробую самосадного. А ты закури моей фабричной махорки. Она у меня маньчжурская, фабрики братьев Лопато. – И он протянул ему алый кисет.
Они закурили, затянулись раз-другой. Затем Степан спросил:
– Ну как она, жизнь, Иннокентий?
– Живем, хлеб жуем. Службу служим и не тужим.
– Жевать у вас есть что, ничего не скажешь. Отбили мы намедни унгеровский обоз под Кунгуровой, а в нем белые булки из маньчжурской муки, монгольское масло, китайский сахар и японское саке в жестяных банках. Здорово вас снабжают. А только нам свой доморощенный хлебушко слаще. Едим мы его с мякинкой, да зато самих себя не считаем серой скотинкой.
– Вольному воля, – усмехнулся Кокухин. – Однако с такого хлеба и ноги протянуть недолго. Я его однажды попробовал,
