из этого ничего не вышло.
— Тьфу! — сухо выдохнула Ряба. — Вот черт!
— У самой дороги, — радостно вспомнила Мышь, — есть небольшая лужа Правда, она немного гнилая…
— Ему же хуже! Веди! — закричала Ряба.
— Лично я хочу одного, — уже на лету объявил Грач, — просто плюнуть ему в глаза.
— Да! Из принципа! — сквозь одышку кивала Ряба. — Вот из принципа-цыпа-цыпа! — И растерянно закружилась, едва не сбилась с пути, но до лужи все-таки добралась и следом за всеми хлебнула зеленоватой горькой водицы.
К перекопанному ими клочку земли Курица, Мышь и Грач неслись наперегонки И почти одновременно выплюнув припасенную воду, звонко выкрикнули:
— Тьфу!
— Тьфу! Пропади ты пропадом!
— Тьфу! — И от этого еше больше рассердившись, вновь отправились к придорожной луже.
Солнце смотрело им вслед усталым слипающимся глазом. И тут Курица вдруг спохватилась:
— Ох, ведь ужин-то, ужин дают! — И, ни с кем не простясь, понеслась по дороге.
— Плюнуть, что ли, еще разок? — сладко зевнула мышь и побрела к норе. — А, плевать! Плюну завтра.
— И за меня, пожалуйста, тоже! — пролетая над ней, крикнул Грач. Завтра он рассчитывал быть уже далеко.
Нежась в мягкой и влажной земле, семечко видело сон о дереве. Дерево звонко шумело высокой кроной и птичьими голосами. На земле в этот миг стало так же черно, как и под землей, как и в небе, в самой гуще которого были рассеяны звезды.
⠀⠀
⠀⠀
Крот и яйцо
Крот, как и все кроты на свете, был от рождения слеп. А потому он носил темные очки и, хотя брел буреломом без всякого разбора, все же постукивал перед собой палочкой.
Пересекая тропинку, Крот задел лежавшее на ней яйцо. Оно завертелось, и из него раздался возмущенный вопль:
— Нельзя ли поосторожней?!
— Миллион извинений. — Крот прилежно шаркнул лапкой и остановился. Ему очень хотелось поддержать беседу. — Кхе-кхе, как тесен мир.
В яйце поерзали и согласились.
— Действительно, мир очень тесен.
— Да-да. — Крот старался понравиться собеседнику и даже поправил челочку над очками. — Скажите, а как, по-вашему, выглядит этот мир?
— Обыкновенно. — В яйце, которое перестало наконец вертеться, удивились такому наивному вопросу. — Мир — это яйцо.
— Да-да, мне говорили. Но правда ли, что он вертится? Не могу поверить!
— И все-таки он вертится! — уверенно отозвались из яйца и честно добавили: — Иногда. Вот только что, например, вертелся. А теперь перестал.
— Как это неожиданно! Как интересно! — тонко польстил собеседнику Крот и не без трепета перешел к самому главному вопросу: — Но неужели… неужели этот мир ярок и прекрасен?
— Ну, это врут! — авторитетно заявили из яйца.
— Я так и думал!
— Скажу больше в нем очень темно и неудобно.
Это замечание повергло Крота в истинный восторг.
— А ведь я им говорил! Я им всегда говорил! — Расчувствовавшись, Крот заходил взад-вперед. — Да-да! Именно! Темно и неудобно! И главное неудобство от того, что все испытываешь голод!
— Это точно Все время! — согласились в яйце и снова там поерзали.
С легким треском рассекла трещина, звук встревожил Крота. Он бросился к яйцу, поспешно обнюхал его и в доли секунды отправил в рот.
— М-да, — изрек Крот после паузы и облизнулся. — Но знаете, этот мир не так печален, когда наконец отышешь в нем родственную душу, которая, как и ты, смотрит не поверх вещей, а в самый корень.
Из большого разлапистого корня Крот выковырнул жучка, но тот с гневным жужжанием умчался прочь. Облизав конец своей палочки, Крот со вздохом произнес:
— Ну-с, мне, к сожалению, пора. Был очень рад нашему знакомству.
Ответа не последовало.
— Мой друг, где вы?! — Крот сделал несколько осторожных шагов, прислушиваясь к тишине. — Как все-таки печален этот мир. Найти друга — и сразу потерять!
Он сокрушенно вздохнул и окунулся в поле янтарных одуванчиков.
⠀⠀
⠀⠀
Г. Гамов
Сердце с другой стороны
⠀⠀
Выдающийся физик-теоретик Георгий Антонович Гамов (1904–1968) с 30-летнего возраста жил в США. Разработал теорию альфа-распада и теорию образования химических элементов, выдвинул гипотезу «горячей Вселенной». Однако прославился Гамов не только как физик, но и как молекулярный биолог, предложив в 1954 году первую модель генетического кода. Но и это не все. Друзья и коллеги Гамова свидетельствуют, что он был неистощим на выдумки — и не только в занятиях наукой, но и на досуге. Подтверждение тому — одна из шутливых фантазий ученого, опубликованная в 1955 году в «Journal of Zocular Physics».
Этот рассказ мы представляем российским читателям впервые.
— Но отец никогда не даст согласия, — с безнадежностью в голосе произнесла Вера Сапожникова. — Ему нужен зять, который будет помогать ему в деле и в конце концов заменит его. А ты вряд ли подходишь для этого.
— Да, полагаю, что не подхожу, — печально признал Стен Ситус. — Действительно: как та область математики, которой я занимаюсь, да и любая другая её область, может способствовать производству ботинок и их продаже? Топология и обувная промышленность — две взаимно исключающие друг друга категории. — Он помолчал и затем добавил упрямо: — Но все-таки должен же быть хоть какой-нибудь выход! Я не могу потерять тебя только потому, что поверхность Мёбиуса не имеет практического применения.
— А что такое поверхность Мёбиуса? — спросила Вера только для того, чтобы поддержать беседу. — Для меня это звучит как что-то таинственное.
— Это и в самом деле мистика, — поспешно согласился Стен. — Но думаю, она может позабавить тебя.
Они находились в университете, в учебной аудитории, и Стен быстро отыскал лист бумаги, ножницы и бутылочку клея. Отрезав полоску бумаги в несколько сантиметров шириной, Стен склеил её так, что получилось кольцо, повернув перед тем один из концов полоски на полный оборот.
— И это ты называешь высшей математикой? — скептически произнесла Вера. — Что же здесь мистического?
— Прорежь полоску по всей длине вдоль средней линии, — ответил Стен, подавая ей ножницы — И посмотри, что получится.
— Вот глупости! Конечно, получится два кольца И что дальше?
— Давай, режь!
Когда ножницы прошлись по всему кольцу и вернулись в исходную точку, Вера удивленно вскрикнула. У нее в руках оказалось не два бумажных кольца, а только одно.
— И что, Мёбиус изобрел много таких фокусов? — поинтересовалась она.
— Этот шведский математик, живший в прошлом столетии, внес большой вклад в науку
