краснея, пропела:
Знаю, ворон, твой обычай,
Ты сейчас от мертвых тел
И с кровавою добычей
К нам в деревню прилетел.
Расскажу тебе, невеста,
Не таясь перед тобой:
Есть в горах богдатских место,
Где кипел кровавый бой…
– А дальше не помню, – сказала виновато Настька. – Песня длинная и такая жалостливая, что плакать хочется.
– От такой песни заплачешь, – строго и грустно сказал Федор Михайлович. – Ведь с той и другой стороны свои воевали.
– С белыми японцев много было, – сказал Ганька.
– Тех мне не жалко. Принес их черт на нашу голову. Боюсь, что понравятся им наши места и они нас своими подданными сделают. У них, говорят, своей земли мало. А тут для них удобный случай нас под себя подмять. Позвал их Семенов на нашу голову, чтоб ему сдохнуть.
– Без японцев ему не удержаться, – ответил Ганька, вспомнив, как рассуждали об этом партизаны. – Атамана без них в неделю бы за границу вытурили.
– Ничего, японцы ему тоже не помогут. Этим он только последних заставит от себя отшатнуться. Партизаны же, как грибы, расти будут. Это я тебе верно говорю, – закончил, вставая со стула, Федор Михайлович. – А у тебя, Гаврюха, какие планы теперь?
– Дождусь наших и опять к ним пристану. У вас мне жить нельзя. Шепнет кто-нибудь про меня белым, как заявятся сюда, – и я пропаду, и вам достанется.
– Этого ты не бойся. У нас в деревне народ дружный. Мы, старики, собрались однажды и строго-настрого договорились наказать всем поголовно – большим и маленьким – не выдавать никого ни красным, ни белым. Иначе такое зло между нами заведется, что жизни не будет. Война кончится, а мы и потом будем друг другу мстить, если наш уговор не сдержим.
– Не верю я в этот уговор, – сказал Ганька. – Если будет выгодно богатому бедного выдать, он ни на что не посмотрит. Продаст за милую душу. Знаю я их, богатых.
– У нас в деревне больших богачей нет. У нас народ все среднего достатка. Потом мы все здесь родня друг другу. Все от середкинского корня ведемся. В престольные праздники всегда всей деревней вместе гуляем, зимой артелями на охоту уходим, а летом артелью золото моем. От этого у нас большая спайка. Так что ты можешь у меня без опаски жить, пока не надоест.
Ганька ничего ему не ответил.
Под вечер Ганька, Федор Михайлович и приглашенный Кум Кумыч мылись в жарко натопленной бане. Первым полез на полок париться Кум Кумыч.
– А ну поддай, сват! Поддай, чтобы дома не журились! – попросил он Федора Михайловича. – Люблю погреть старые косточки. Уж если будет невтерпеж, извините – париться я горазд, со мной и угореть не мудрено.
Федор Михайлович плеснул на раскаленную каменку воду деревянным ковшом раз и другой. Облако горячего пара наполнило баню. У Ганьки приятно зачесались спина и плечи. А Кум Кумыч, нахлестывая себя веником, блаженно стонал, ахал и требовал поддать еще.
Федор Михайлович поддавал и посмеивался, терпеливо дожидаясь своей очереди. В полном изнеможении спустился Кум Кумыч с полка и разлегся на лавке.
– Не угорели вы тут? – спросил он у хозяина.
– Да нет, бог миловал, – ответил тот, распаривая на каменке веник. Затем он надел на лысую голову шапку, на руки кожаные рукавицы и взобрался на полок.
– Плесни-ка, Гаврюха, сразу три ковшика, – попросил он. Ганька плеснул и от бурно хлынувшего во все стороны обжигающего пара присел на полу.
– Маловато! – добродушно рычал наверху усердно работавший веником старик. – Поддай-ка мне не ковшиком, а лоханкой, какая побольше.
Ганька поднял ведерную лоханку с водой, изловчился, выплеснул ее и, ошпаренный, не сел, а растянулся на полу. Кум Кумыч, словно его ужалил сразу целый пчелиный рой, брякнулся с лавки и восхищенно запричитал:
– Вот это да! Это баня так баня! На полу дышать нельзя. Да слезай ты, сват, пока не изжарился. Ну тебя к черту с такой паркой… Будь, Гаврюха, добрый, распахни к такой матери дверь.
– Не открывай, Гаврюха, подожди. Я только еще во вкус вхожу. Пусть сват узнает, как в Подозерной парятся старые охотники, – отозвался, рыча и покряхтывая от удовольствия, разошедшийся старик.
Тогда Кум Кумыч сам добрался до двери, распахнул ее последним усилием и поник на заледенелом пороге, тяжело и часто дыша. Свежий морозный воздух, хлынув облаком в баню, быстро привел его в чувство. Одеваясь, он уже весело подтрунивал над самим собой и Федором Михайловичем, который сидел на полке и дожидался, когда они с Ганькой уйдут и оставят его одного, чтобы мог он попариться вволю.
11
Накануне рождественских праздников Ганька тяжело заболел. С утра середкинские дочери Настя и Фроська пилили в ограде дрова. Ганька колол их и складывал в поленницу. Все время ему было неловко. Раздражающе тесной казалась куртка-стеганка, одолевала непонятная вялость, валился топор из рук. А стоило нагнуться – темнело в глазах, пересыхало во рту. Украдкой от девок глотал он снег. На минуту становилось легче, а потом все начиналось сызнова.
За обедом он ни к чему не притронулся. Выйдя из-за стола, прилег отдохнуть на лежанку. От прикосновения спины к горячей печке его зазнобило. Он прикрылся полушубком и все равно не мог согреться. По позвоночнику пробегал щемящий озноб, болела голова, ломило руки и ноги.
К вечеру он был уже без сознания, метался и бредил. Назавтра утром пришел в себя, пожаловался, что ему жарко и душно. Сделал попытку подняться с лежанки и не мог. Его перенесли на скрипучую деревянную кровать в углу. Мать предлагала ему то печеной картошки, то овсяного киселя. Он от всего отказывался и требовал только холодного чая или чего-нибудь кислого. Вместе с ранними сумерками снова пришло к нему забытье.
В деревне не было ни врача, ни фельдшера. Лечили Ганьку, как могли и умели. Лечили от простуды и лихоманки, от родимца и золотухи. Давали пить наговорную воду, натирали салом, клали к изголовью медвежью лапу и собачью челюсть. Уму непостижимо, как он не умер от такого лечения.
Когда ему стало лучше, той же болезнью заболели Настя и Фроська. И всю зиму мать и тетка только и знали, что ухаживали за ними. Федор Михайлович повесил над воротами своей ограды черную тряпку на длинной палке. Она извещала всех проезжих и прохожих, что в доме заразные больные. С тех пор не заглядывали к Середкиным ни красные, ни белые, хотя и те и другие не раз бывали в деревне. Но однажды ночью произошел большой бой. Стоявших в деревне белых окружили партизаны и долго обстреливали их
